ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Очнулся, кругом снег, кровь и мёртвая рысь. На затылке рана, прибежавший мужик тебя сиятельством называет, да всё по имени-отчеству. Только вот ты не помнишь, ни что произошло, ни почему ты сиятельство. Ты даже имени своего не помнишь, и всё вокруг кажется тебе не таким, как должно быть, неправильным. Но, ничего, руки-ноги целы, голова работает, а память вернется. Тем более, что всё вокруг твердят, что рысь тебя благословила.

Больше новинок на https://booksnew. ru/ Или на нашем телеграмм канале https://t. Женька, черт тебя подери, открывай! — я открыл глаза и посмотрел на часы. И кто там ломится ко мне практически ночью? Набросив на плечи форменную куртку и сунув ноги в тапочки, пошёл открывать. Стучали-то в окно, в дверь бы долбились, хер бы я услышал. Веранда большая, двери хорошие утепленные, недавно новые поставил. Вот кто-то и обошёл дом, да в окошко спальни начал стучаться. Тогда прекратят шляться, где попало, чтобы задницу, да яйца сберечь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она как раз гостит у соседа, да и портрет жалко, хорошо же получился, не выбрасывать же.

Всё, решено. Как только дед вернётся, поговорю с ним, и, если он подтвердит опасения егеря, то я тут же ему про свой план расскажу. Ну, а пока пойду, пожалуй, закончу портрет, а то неловко дарить неоконченным.

Глава 8

На этот раз я не отключался, а старался рисовать вдумчиво. Правда, в конце концов я снова впал в некий транс, вынырнув из которого увидел, что портрет готов. Портить его красками я не собирался. Как не собирался снимать с мольберта. Пускай себе висит. Для других набросков у меня куча чистых блокнотов имеется, и в карандашах дед вроде не ограничивал.

Посмотрев на часы, убедился, что глаза меня не обманывают и на улице темнеет не от того, что стало пасмурно, а от того, что наступил вечер. Ничего себе, сколько же я рисовал? Неудивительно, что поджилки трясутся. И глаза слипаются. Сев на кровать, прислушался к ощущениям.

Голова побаливала. Не болела, а именно побаливала, отдаваясь пульсацией в затылке. В голове роились обрывки мыслей, словно я случайно разворошил огромный в человеческий рост муравейник. Они наскакивали друг на друга, стремясь занять место покозырней, чтобы вылезти в итоге наружу и таким образом заявить о себе. А, может быть, это и не мысли вовсе, а музы. Шутка ли, столько времени у мольберта простоять. Нет, без муз здесь точно не обошлось. Я откинулся на спину и пошевелил голыми пальцами на ногах.

Как оказалось, процесс творения не шёл при таких низменных вещах, как носки. Ботинки я ещё в холле снял, когда со стрельбища в дом зашёл, под удивленными взглядами прислуги. Тапочки не нашёл, вот и приходилось ходить в носках. Правда, на меня смотрели так, словно я гораздо сильнее головой повредился, чем на самом деле. Мне же было фиолетово, как на меня смотрят. Я художник, я так хочу. Скорее всего, именно поэтому Тихон егерей в гостиной не оставил, да разуться заставил, прежде, чем в дом войти. Мало того, они пока меня ждали, портянки поменяли. Во как молодого графа уважают.

Незаметно для себя, под трескотню своих муз, я начал засыпать. Сволочи они всё-таки, нет, чтобы память подтолкнуть в нужном направлении, заставляют о егерских портянках думать…

Молодой совсем охотник, не старше меня самого, в щегольском костюме подошёл к мёртвой рыси.

— Эта тварь Аркашку с Марком порвала, — и он сплюнул на землю и протянул ещё дымящийся ствол в сторону. Ствол кто-то забрал, но вот кто это был, я так и не разглядел. Зато с уверенностью мог сказать, что это и был убийца матери Фыры.

— А еще Хому с Юркой… — начал стоящий возле щеголя мужик в треухе.