За рулём был дядя Женя, что, конечно, добавляло переживаний. Но, наверное, Ульянин ресурс переживательности себя исчерпал, потому что она только тихо вздохнула и прикрыла глаза, подумав, что если и разобьются, то так тому и быть.
Или вот задержат их.
Должны же.
Ладно, дядя Женя что-то сотворил, отчего все-то вокруг пустились в пляс, но ведь остались дроны там. Следящие установки. Другие войска… и подтверждая их существование, где-то рядом раздался истошный вой сирен.
— Засуетились, — сказал Мелецкий. — Уль, ты как?
— Никак, — Ульяна вытянула ноги и руки сцепила на груди. — Я уже никак. Меня нет. И всё вокруг только снится. Потому что наяву такое быть не может.
— Глаза открой.
Ульяна открыла. Но тут же закрыла, потому что чешуйчатая мышь, устроившаяся у окна и в окно это выглядывавшая с немалым интересом, в реальность никак не вписывалась. А в сон — вполне.
Во сне чешуйчатые мыши могут ездить на автобусе.
И даже держать в лапке леденцы. Почему бы и нет? Это не самое странное, что происходит в снах.
— Стадия отрицания, — сказала Ляля и ущипнула. — Там ещё другие есть, но какие — я уже забыла.
— А про отрицание помнишь?
— Мой бывший жених постоянно отрицал, что он мой жених и что вообще мы в отношениях. Вот я и запомнила. Я ещё у психолога консультировалась! А! Там ещё он про стадию торга говорил.
— И как?
— Не дошли. Это всё его матушка помешала.
Странно слушать эти голоса. И снова завыли сирены, но уже с другой стороны. Вот сейчас вой приблизится и их остановят.
А потом посадят.
И главное, теперь ведь не докажешь, что Ульяна всё это случайно. Эх…
— Мелецкий, ты прости, если что…
— Это стадия смирения, — кажется, Ляле понравилась психология.
— А такая есть? — Мелецкий наклонился. Так-то Ульяна глаза не открывала, но вот движение огненной силы ощутила ясно.
— Понятия не имею. Но ведь смирилась. Значит, есть.
Логично.
— Я не специально. Я не знала, что я ведьма. Так и говори. Вали, всё на меня…
— Что именно?
— Всё, — решительно произнесла Ульяна. — Я готова взять всё на себя. И признание подпишу.
— Какое?
— Какое-нибудь… вот хочешь, признаюсь, что ты меня бесишь?
— Боюсь тебя огорчить, Тараканова, но ты мне в этом уже не единожды признавалась.
Мог бы проявить капельку сочувствия и сделать вид, что удивлён. Никакого понимания.
— Нас сейчас повяжут. А потом посадят. И осудят.
— Может, сначала осудят, а потом посадят? — предположила Ляля.
— Нет. Боюсь, тут она права. Сначала посадят, до выяснения.
— Чего?
— Всего. К примеру, механизмов ментального воздействия. А потом и осудят. И снова посадят.
Мелецкий, кажется, начал понимать серьёзность проблемы.
— А если найдут бутылки с некротикой и те… конфетки, то сидеть нам долго. До конца дней наших. А ты мне нравишься.
— Я? — удивилась Ляля.
— Ульяна. Я к ней обращался.
Надо же. Приятно.






