Я рухнул на колени, вдавливая кулаки в горячую золу. Весь мир сузился до боли, острой и физической, будто меня самого живьем поджарили на этом пепелище.
Спиридон, пошатываясь, опустился рядом. Его рука легла мне на спину, но я ее не чувствовал.
— Лихие люди… шайка Степана Кривого… на закате нагрянули, — старик говорил прерывисто, задыхаясь. — Мы отбивались как могли. Милана… она за Олёнку вступилась… да как пойдет их бить! Не девка, а матерый волк в ней проснулся! Двоих с ног свалила…
Гордость за нее, дикая и неуместная, на секунду прогнала боль. Моя девочка. Моя воительница.
— Атаман… Степан… он ее хитростью скрутил… — Спиридон сглотнул слезы. — Сказал: «Ты мой клад теперь». И увез… Силой увез…
Старик замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое важное:
— Мне известно, где у них логово… в старых каменоломнях. За рекой Смородиной, в Чертовом овраге. День пути отсюда.
Я поднял голову. Глаза застилала кровавая пелена. Боль ушла. Ее место заняло нечто другое — холодная, абсолютная, безраздельная ярость.
— Чертов овраг, — повторил я голосом чужим и низким, полным обещания смерти. — Степан Кривой.
Мир вокруг снова обрел резкость, но краски ушли. Все стало черно-белым. Теперь моя цель — охота.
Старик пытался что-то сказать, объяснить, но я остановил его раскаяния:
— Вины твоей нет. Есть моя работа.
Я развернулся и пошел прочь от пепелища. Шел быстрым, неумолимым шагом хищника, взявшего след. Они думали, что украли женщину. Они ошибались. Они разбудили зверя. И теперь этому зверю предстояло навестить их логово, забрать свое. И я не был уверен, что остановлюсь на спасении. Запах крови в воздухе уже манил меня.
Я не бежал. Бег — для тех, кто спешит. Каждый шаг отдавался в висках ровным, мертвым стуком. Лес вокруг затих, почуял угрозу, мое звериное бешенство.
Дорога не нужна. Я шел на запах страха, боли и человеческого пота, который висел над тропой, уводящей от деревни. Он был густым, еще свежим. Они даже не пытались скрыть следы. Наглость. Глупость.
Я нашел первого из них еще до наступления утра. Отставший, с перевязанной головой сидел на пне и курил самокрутку. Услышал мой шаг, обернулся.
— Ты чей? — буркнул он, хватаясь за топор.
Я не ответил. Он замахнулся медленно, так медленно, что я успел пересчитать его гнилые зубы. Поймав его руку, сломал запястье. Хруст кости был сухим, как щелчок затвора. Прежде чем гнида успел вскрикнуть, я пригнул его к земле и, глядя в полные ужаса глаза, спросил тихо, почти ласково:
— Степан. Милана. Где?
Он что-то промычал, захлебываясь кровью. Бесполезно. Я принюхался. Его страх был смердящим, но под ним улавливался слабый, едва уловимый шлейф жасмина и… что-то новое. Терпкое, нежное. Наш ребенок.
Зверь внутри меня взвыл и стиснул челюсти.
— В каменоломнях? — уточнил я.






