ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Жизнь попаданца, а нынче воспитанника трудовой школы при рабфаке, спокойной не назовёшь. Ведь на дворе 1927 год, СССР, НЭП, агитбригады культстроителей коммунизма ведут беспощадную идеологическую войну против мракобесия и религиозных предрассудков. Нужно во всём разобраться. А ведь где-то припрятаны миллионы отца Генки Капустина.

Агитбригада-2 Очень небольшое вступление, но без него никак В чёрной-черной комнате, за накрытым чёрной-черной скатертью столом в чёрной-черной одежде сидели люди. Взявшись за руки, они ритмично раскачивались. А если посчитать и Еноха — то все двенадцать. Хриплым потусторонним голосом вещала она, страшно вращала белёсыми глазами, жутко выглядевшими на фоне зачернённых глазниц. В каждом углу было их ровно по одиннадцать. Это если не считать Еноха, который мерцал сейчас не хуже свечей. Мы сидели за чёрным столом в чёрной комнате, касаясь руками рук друг друга и мерно раскачивались в такт конвульсивным хрипам медиума.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Уж очень мне было интересно, что это за бабомужик такой вчера ночью был и где он прячется. Я его тогда так и не догнал, зато заблудился и промок. А сегодня весь день Гудков нас гонял с репетицией, почти до самого представления. Так что вопрос остался нерешенным.

— Вот вечно ты, Генка, в какую-то дрянь влезешь, — сердито шипел Енох. — То с сектантами сцепишься, то какие-то тайные общества у тебя…

— То Лазарь… — и себе ехидно поддакнул Моня.

— Что вам не нравится? — огрызнулся я, — а что, лучше сидеть в клубе и слушать, как Зубатов обсуждает с этой Анной всякую бредятину о том, как советскую женщину невозможно вернуть в семью, и вновь сделать ее «хранительницей домашнего очага», потому что историческое развитие коммунизма нельзя повернуть вспять?

— Да уж. Бред какой-то, — фыркнул Енох. — Ни одна нормальная женщина без семьи не может.

Я не стал с ним спорить и доказывать ему, что в моём времени многие женщины плевали на семью, про чайлдфри, аборты, демографический спад, и прочее. Явно Бебель и Коллонтай тогда перестарались.

— Слушай, Генка, а чего ты так в этого мужика уцепился? — спросил Моня, — Дался он тебе.

— Да не пойму, зачем Анна сказала, что в их коммуне мужики запрещены, — ответил я, — а по селу мужик шляется. Тайно.

— Так это… — сдавленно хихикнул Моня, — может, и вправду запрещены. А какая-нибудь бабёнка полюбовника себе втихушку завела. Вот он и старается на глаза не попадаться.

— А что! Вполне может быть! — поддержал его Енох.

— А зачем он тогда в бабское платье нарядился? — не унимался я.

— Для конспирации, — решил Моня. — Как Керенский.

— А может он не у одной бабы полюбовник, а сразу в двух или трёх, вот и передвигается по селу в бабском платье, чтобы не спалиться, — выдал ещё более фантастическую версию Енох.

Тем временем мы дошли до первого дома.

— Вперёд, — велел я призракам, останавливаясь у ворот, но так, чтобы меня не было особо видно с дороги. — Только осторожнее там.

Призраки нырнули во двор, а я остался снаружи ждать.

Не прошло и пары минут, как они появились.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил я.

— Нету, — ответил Енох, — идём дальше.

И во втором доме не было, и в третьем, и в десятом.

Я уже устал, не столько физически, как морально. Да и призракам это уже надоело: а мы обошли еще и не десятую часть села.

— Может. Ну его? — предложил Моня.

Но я упёрся.

И не прогадал. Как чувствовал.

В следующем доме спал мужик. Об этом мне сообщил Моня.

— Но это не тот бабомужик, что мы видели, — добавил Енох, — другой какой-то.

— Сейчас проверим, — сказал я и вошел во двор. Затем — в дом. Там было натоплено, но темно. Пахнуло чистотой, сушенными яблоками и пшённой кашей на молоке. Откуда-то из-за печи доносился могучий храп.

— Есть кто дома? — громко сказал я и постучал в открытую дверь.