ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я подорвал себя, чтобы красиво сдохнуть в Рио и забрать с собой врагов, а очнулся… нет, не в аду. Вокруг — имперский Петербург 1888 года и серые стены приюта. И теперь я, Сенька Тропарев. Сирота, «щенок». Тело заморенного пацана, пробитая голова и чужие воспоминания о голодном детстве. Но у меня остался опыт, злость и хватка человека, прошедшего Афган и 90-е . Новая жизнь. Старые правила.

Заморыш Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой. Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам, как разноцветная плесень. всю Грецию, сука, перевернули, Саныч! — Голос моего гостя был мягким, почти вкрадчивым, но я-то знал этот «бархат». Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его «помощников» стояли у входа в дом. Напряженные, потные, в пиджаках, оттопыренных на боках.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А как стемнеет, вытащим да в канаву у моста скинем. Их тут, сирот, десятками мрет. Спросят — скажем, сбежал. Мало ли их бегает? А ты, Федор, подтвердишь. Не пойдешь же ты со мной в Сибирь из-за паршивца?

Пауза. Долгая, тяжелая. Слышно было только, как где-то скрипит приводной ремень.

— Подтвержу…

Щенка. В канаву. Сбежал.

Усилием воли заставил себя разлепить веки. Сначала правый, потом левый. Левый почему-то открылся с трудом и видел как-то плохо, будто через красную пелену. Мир ворвался мутной, расфокусированной картинкой. Пришлось моргнуть несколько раз, восстанавливая резкость.

Картина прояснилась.

Я лежал на боку, на чем-то пыльном и жестком. Вокруг было… помещение. Небольшие окна почти под потолком, сквозь которые косыми столбами, высвечивая миллионы пляшущих в воздухе пылинок, падал солнечный свет. Пахло так же, как и слышалось: масло, металл, кислый угольный дым.

Под потолком тянулся длинный вал, от которого к стоявшим рядами станкам шли приводные ремни. Все очень странное, архаичное.

В десяти шагах от него, возле большого верстака, стояли двое. Они не смотрели на меня — были уверены, что «щенок» в отключке. Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыча пальцем в сторону двери. Второй, сутулый и испуганный, только мотал головой. Они спорили, но уже шепотом. Решали как, а не что.

Что это за клоунада?

Мужики были одеты… странно. Грубые рубахи-косоворотки, жилеты, пахнущие дегтем сапоги. Херня какая-то. Ряженые.

Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в драмтеатр, на пьесу «Дядя Ваня». Такой же прикид был у актеров.

Где я? Это явно не Бразилия. Слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.

Голова снова пульсанула болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.

Я опустил руку перед глазами, чтобы рассмотреть кровь.

И замер.

Мир вдруг схлопнулся до этой ладони. Это была чужая рука! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я судорожно посмотрел на вторую руку. Такая же.

Ужас, холодный и липкий, прополз по позвоночнику, на миг затмив все.

А эти… эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями — траурная кайма из сажи и въевшейся грязи. Я сжимаю и разжимаю кулак. Слабый. Непривычный.

И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня — не как воспоминание, а как потоп.

…Деревня под Ярославлем. Запах дыма и стылой осенней земли. Низкое, свинцовое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик, сжимающий мою руку своей шершавой, мозолистой ладонью.

«Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть».

…Смрадный подвал на Песках.