Тарасов колдовал у наркозного аппарата, готового к запуску, которому пока нечего было везти. Кормилин стоял у контура ЭКМО — магистрали заправлены, насос на холостом, банки с донорской кровью в термостате.
Зиновьева занимала пост у мониторов, по которым тянулись прочерки и нули: пациент, единственный в моей практике, на котором вся следящая аппаратура мира показывала одно и то же ничего. Ордынская встала слева от стола, опустив руки, и по кончикам её пальцев уже пробегало дежурное зеленоватое мерцание.
Мы вошли с поднятыми руками. Операционные сёстры одели нас в стерильное — халаты, перчатки, вторая пара поверх первой. Фырк устроился на штативе бестеневой лампы, свесив хвост. Оттуда ему открывался лучший вид в доме, и нырять внутрь по моей команде было ближе. Айлы я не видел, но знал, что она здесь: перед мытьём она коротко сказала мне «огонь на месте, Лукумон» и растворилась где-то под потолком.
— Доступ — продольная стернотомия, — сказал я вслух, для команды и для протокола. — Кожный разрез скальпелем, грудину пилой. Захар Петрович, охлаждение по моей команде, непрерывное. Лена, слой. Денис, навигация. Считаешь мне толщину по своей карте. Семён, крючки и санация. Готовность?
— Наркоз готов, — сказал Тарасов.
— Контур готов, — сказал Кормилин.
— Мониторинг… условно готов, — сказала Зиновьева. — Покажет, когда будет что показывать.
— Тогда начали. Время?
— Девять ноль четыре, — сказала Зиновьева.
Коровин, точным движением вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой в пальцы, и холодная тяжесть инструмента легла привычно. Я примерился к белой коже над грудиной, нашёл точку начала разреза на два пальца ниже яремной вырезки и занес лезвие.
Двери шлюза распахнулись с грохотом.
Створки ударили в
стены, по операционной прокатился сквозняк, недопустимый здесь так же, как чума, и в стерильную зону, не замедлив шага, вошёл Игнатий Серебряный.
Идеальный тёмный костюм, ни одного лишнего движения, лицо жёсткое и утомлённое, со свежими морщинами у рта, которых я не помнил. За его спиной в проём шагнули двое в форме Канцелярии и встали по сторонам дверей.
— Положите скальпель, Разумовский, — сказал Серебряный. — Этого человека вы оперировать не будете.
Глава 2
Я опустил в лоток скальпель. Медленно, рукояткой вперёд, негромкий звяк металла прозвучал в замершей операционной как удар гонга. Краем глаза я видел свою команду, Семён застыл с крючками наготове, Тарасов привстал у наркозного аппарата, рука Ордынской дотлевала зелёными искрами. Никто не понимал, что происходит, и меньше всех понимал это я.
— Стоять всем, — сказал я. — Стол не трогать, держать стерильность поля. Я на минуту.
Я шел к шлюзу через всю операционную, стягивая на ходу перчатки, и с каждым шагом во мне поднималась злость.






