Садитесь, Игнатий. Я позвал вас не спорить, а послушать. Из первых уст, чтобы вам потом не пересказывать с моих слов.
Он медленно опустился в кресло, не сводя глаз с духов и кивнул. Я повернулся к своим.
— Расскажите ему. Что видели у хаба.
Ворон показалася Серебряному первый и скрипуче заговорил:
— Хаб настоящий. Огромный. Завод, — он щелкнул клювом. — Не узел. Сердце паутины.
— Это не логово, это фабрика смерти, — подхватила Шипа, и ее здоровое ухо прижалось к голове. — Они туда сгоняют наших. Духов. Сотни. И перемалывают досуха на чистую силу, а пустую шелуху выбрасывают. Я близко не подошла, отшатнулась. Такого даже я никогда не видела.
— А я подошёл, — буркнул Фырк, и в голосе его не было обычного бахвальства, одна усталая злость. — Под самую глушилку залез. И вот что скажу. Главное не в том, какой он большой. Главное в том, что он сдох.
— Что значит сдох? — подался вперёд Серебряный.
— То и значит, — Фырк повернул к нему рыжую морду. — Реактор хаба, та махина, что гнала через себя всю краденую силу, в один миг встал. Я сам видел. Только что гудел и вдруг разом погас, будто кто-то рубильник выдернул. Такая тишина настала, что я аж присел. И эту ночь запомнил намертво. Глухая была ночь, двуногий, самая что ни на есть собачья. В такую всякая порядочная тварь третий сон досматривает, а я там, голодный, на пузе под глушилкой загибаюсь. Часа три примерно было. Вот в эту самую глухомань он и сдох, твой реактор.
У меня внутри всё опустилось.
Я и сам уже сложил это, но услышать вслух, от того, кто видел, было другое. Моя мать была живым руслом хаба. Тем самым, через которое Радулов гнал в свою фабрику колоссальные объёмы Искры. Я перерезал поводок, отнял у него русло, и фабрика осталась без главного притока. Реактор погас.
— А дальше, — продолжал Фырк, — на хабе началась суматоха. Я чуял. Они там заметались, как муравьи. И хозяин, тот, кто всем заправлял, понял, что свой главный реактор он потерял. Насовсем. И знаешь, что он сделал?
— Что? — тихо спросил я.
— Все бросил, — сказал Фырк. — Перевёл хаб на какой-то малый, автономный ход и сорвался с места сам. Лично. Снялся и ушёл. Я пытался взять след, но он растворился, будто его и не было. Ушёл в тень, двуногий. Радулов больше не сидит в своём хабе. Он где-то снаружи.
Серебряный слушал, и я видел, как он меняется. Из него уходил чиновник, тот, что вчера давил меня предписаниями и активами. Проступал кто-то другой, жёсткий, быстрый, оперативник, привыкший считать угрозу. Он потёр висок, поморщившись от боли, и заговорил.
— Скверно, — проговорил он. — Это очень скверно, Разумовский. Пока Радулов сидел в хабе, привязанный к своей
машине, он был предсказуем. У него был адрес. Была пуповина, за которую его можно было дёргать.






