ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том тут —
В нашем мире я был гениальным хирургом. Теперь я — Илья Разумовский, никому неизвестный адепт-целитель, без гроша в кармане и с минимумом магии в теле, заброшенный в мир альтернативной Российской Империи, где целители творят чудеса «Искрой». Мой единственный козырь — знания из прошлой жизни и странный дар «Сонар».
Ну, и еще говорящий бурундук-фамильяр с отвратительным характером, который почему-то решил, что я — его избранный.
Пусть я работаю на «скорой» с напарником-алкоголиком и знаю, что такое недоверие и интриги коллег, но второй шанс дается не каждому, и я намерен использовать его по полной! Ведь настоящий лекарь — это призвание, а не ранг в Гильдии Целителей.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Дурак! Слепой дурак! Я пытаюсь её спасти!

Воздух в кабинете звенел, духи ощетинились, искры пошли по шерсти Ррыка. Мы стояли друг против друга, два взрослых мужика, и орали в голос, и я в его крике слышал уже не чиновника.

Сквозь ярость переигранного на своём поле игрока в нём прорывалось другое. Страх. Настоящий, личный страх за эту женщину, которую он когда-то знал и которую теперь не мог спасти от меня, спасающего её по-своему.

Он бесился не оттого, что я его переиграл. Он бесился, потому что за этой женщиной у него стояло что-то своё, давнее, из той жизни, о которой он никому не рассказывал, и он не мог достучаться до меня, заслонившего её собой.

И от этого понимания мне стало тяжело орать дальше.

И в это время, на пике, пронзительно зазвонил телефон.

Мы оба осеклись.

Звенело у Серебряного, во внутреннем кармане пиджака. Магистр запнулся, осёкся. Злость на его лице сменилась напряжением. Он вынул аппарат, незнакомой мне казённой модели, и глянул на экран.

Я увидел, как он переменился в лице.

Краска отлила, пятна ярости сошли, губы поджались. Он смотрел на высветившийся номер так, как смотрят на то, чего не ждали и чему не рады. Вся его недавняя ярость мгновенно испарилась, уступив место собранному, напряженному вниманию человека, которому звонят сверху, оттуда, откуда не отмахнешься.

— Прошу прощения, — бросил он мне сухо, уже другим голосом, и отвернулся к окну, прижав трубку к уху. — Серебряный слушает.

Я стоял за его спиной и не уходил. В моем кабинете он мог соблюдать какие угодно приличия, но это был мой кабинет, и я не собирался выходить за дверь.

— Да, — сказал Серебряный в трубку. — Да. Я понимаю, — пауза. Он слушал, и я видел, как с каждым словом, доходящим до него оттуда, плечи его напрягаются всё сильнее. — Но, ваше… да. Да, я понимаю. Ситуация под контролем, я как раз нахожусь… — его оборвали. Он замолчал, слушая. Брови сошлись, на скуле дернулся желвак.

Я не слышал, что ему говорят. Но я видел его спину, а спина человека порой честнее лица. Эта прямая, всегда несгибаемая спина магистра на моих глазах каменела и было в ней что-то от человека, на которого медленно, неотвратимо опускается груз, который не сбросить. Кто бы ни был на том конце, он ломал волю Серебряного. И магистр не мог этому противопоставить.

— Но это против всякого… — начал он было, и снова осёкся, оборванный. Долго слушал. Потом выдохнул, и в выдохе была капитуляция. — Как скажете.

Он еще постоял у окна, спиной ко мне. А когда заговорил снова, в его голосе была горечь.

— Он здесь, рядом, — сказал Серебряный в трубку, не оборачиваясь. — Стоит у меня за спиной и слушает, можете не сомневаться, — пауза, короткий злой смешок. — А знаете что? Вот вы ему сами это и скажите. Он тут уперся и меня не слушает. Может, вас послушает.