ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.

Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра. Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Шатер этот виден от любого костра, выше него тут только знамя, но раз уж включил дурака, изволь оставаться дураком до последнего, полумер это ремесло не прощает.

У входа в шатер скучали двое стражников, так что Корш

заранее ссутулился, засеменил и поклонился еще на подходе.

— Мне господин командующий явиться приказал, — сообщил он и на всякий случай поклонился повторно.

Стражники снисходительно оглядели его с башмаков до бороды, ближний скрылся за пологом, тут же вернулся и молча кивнул, заходи, мол.

Внутри оказалось просторно и небогато, посреди шатра стол, на столе карта с камешками по углам, в дальнем углу рабочее место, судя по завалам бересты и дощечек, писарское, а рядом с ним походный сундук, из-под крышки которого едва заметно лучился свет. Про бумагу мастера, которая светится и жжется, деревня рассказывала давно и с удовольствием, и вот, стало быть, где эта бумага прописалась, прямо у господина под боком. Сам господин нетерпеливо мерил шатер шагами.

— Прибыл наконец, — командующий смерил его недовольным взглядом. — Если в следующий раз придется столько ждать, удержу жалование. Понял?

— Конечно, господин! — Он-то, положим, бежал всю дорогу, но объяснять начальству, что писаря и днем кто-то заставляет работать, дело пустое, начальство таких тонкостей не слышит.

— Всё, садись. Вон, вместо прежнего писаря, — командующий махнул в дальний угол. — Располагайся там. Твоя задача какая? Писать твоя задача. Бумагу пока не трогай.

Корш прошел в угол, устроился, и рука сама потянулась к сундуку, чистовик ведь без бумаги не напишешь.

— Куда руки потянул! — взвился командующий. — Сперва черновую пишем, на бересте, угольком. Чернила не тратить!

— Но… — замялся Корш. — Мне бы…

— Мне так удобней! — отрезал тот и снова зашагал вдоль стола. — Я люблю сперва набросать побольше, все мысли разом, а ненужное потом зачеркнуть. Итоговая мысль так складывается лучше. Твое дело записывать и зачеркивать, что скажу.

Корш склонил голову пониже, спрятал глаза и мысленно расцвел. Ну ты мой родной, все мысли разом, с зачеркиваниями. Иного свидетеля месяцами разговорить не выходит, а этот сам надиктует, вечерами, по расписанию.

Рабочее место, к слову, досталось справное: походный стульчик, столик с наклоном, чернильница с пером, а сверх того целый ворох старых записей, черновиков и копий, где глаз с ходу выхватил отчеты, так и не отправленные начальству. Ниже лежала статистика расходов на перегонах, еще ниже что-то вовсе занятное, и у Корша защипало в глазах, от умиления, не иначе. Тут есть что завести, это видно даже мельком, и дело, похоже, выйдет не одно.

— Ну, расположился? — оборвал его мысли командующий.