По голосу чувствовалось: Витмид полностью разделяет мое желание забить на все и вернуться в постель. Но служба есть служба. И если кто-то этого не понимает, то задача вождя — донести до непонятливого его ошибку.
В трапезной было жарко и довольно светло: часть масляных светильников еще горела.
Оспак спал на столе. В одном сапоге.
Забравшаяся на стол охотничья псина что-то выедала из его бороды.
Оспак не просыпался. Его трубный храп доминировал в хоре. Примерно полсотни моих славных нурманов решили заночевать тут, поближе к жратве и выпивке. Смрад стоял: аж глаза у меня заслезились. А этим пофиг. Крепкий сон — признак чистой совести, говорите? Если так, то совесть у моих головорезов белей свежего снега.
— Вставай, хольд! — рявкнул я прямо в торчащее из сальных волос ухо. — Враг у ворот!
Собака, взвизгнув, подскочила и свалилась со стола. Парус перестал храпеть. На пару секунд.
Я хлопнул Оспака по щеке.
— Подъем, Парус!
— К воронам, — пробормотал Оспак. — К воронам все, кроме пива.
Я ощутил, как нарастает гнев. И это один из лучших моих воинов! Да ему сейчас горло перехватить мальчишка-холоп сумеет.
Я взялся за белую костяную рукоять, торчащую из чехла на поясе Оспака. Потянул наружу нож…
И в ту же секунду мою кисть сдавило в тисках.
Глаза Оспака открылись и глядели на меня. Взгляд был ясный. Хватка на моей руке ослабла.
— Не делай так больше, конунг, — абсолютно трезвым голосом произнес Парус. — Нехорошо может выйти.
Я успокоился так же внезапно, как и осерчал.
— Вставай, хольд, — произнес я ровно. — Ты мне нужен.
Похмельные или нет, но выехали мы еще затемно и именно тем
порядком и в том составе, который я определил: с припасами, одвуконь два больших десятка стрелков и столько же тяжелых. Стрелков Вихорек взял так: половина варяжат, вторая половина — лучшие из стрелков-лесовиков. Еще тысяцкий Став с пятью ополченцами и мы с Зарей. Целая армия по здешним мерками.
Я окончательно проснулся и подобрел. Настоянный на травках мед с утра чудеса творит. Опять-таки дорога ровная, рысь у моей кобылки нетряская, ветерок свежий встречный обдувает: прохладно нынче на рассвете.
Справа от меня Заря, слева — Став. Бормочет что-то об эстском князе. Мол, резкий он, как внезапный понос. Плескову с ним трудно. Только авторитет Трувора эста и сдерживает. Трувор у чуди большой славой пользуется. Недоброй славой.
А вот обо мне не знают пока. Несправедливо. Клека-конунга, викинга эстского, Водимирова дядю, мы с Трувором вместе выпотрошили, а слава одному Жнецу досталась.
Вывод? Придется еще какого-нибудь здешнего лидера богатств неправедно нажитых, лишить со всей скандинавской беспощадностью.
Такая мысль окончательно вернула мне хорошее настроение. Настоящим викингом становлюсь на исходе четвертого десятка.






