ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тут Сэт сделал то, чему научил его Учитель, — то единственное, что взял у книги и в чём был уверен. Он повёл огонь не наружу, не в явное пламя, которого нельзя показывать на арене, — а вглубь, в Унды ног, в глаза. Мир замедлился — вернее, иным стало само Сэтово зрение: громадная туша поплыла, и в её течении, в том, как сила сбегалась к плечу перед ударом, он читал каждый замах за два, за три хода вперёд, ясно, как читал записи у Чджа. Он перестал уворачиваться в последний миг и стал уходить заранее — туда, где Гранда ещё не было, но куда тот вот-вот должен был прийти, — и оказывался в пустоте раньше, чем громада до неё доходила.

Это пьянило — Учитель предупреждал, и Учитель был прав. В замедленном мире всё было красивым и спокойным: туша Гранда плыла, как плывёт лавина в чужом сне, и Сэт ходил между его кулаками неспешно, почти лениво, и где-то на краю распахнутого зрения зашептало знакомое, чужое: останься здесь, смотри, как красиво течёт чужая сила, никуда

не торопись. Сэт вспомнил наказ — видение без воли есть красивая смерть — и стряхнул дурман, вернулся в бой, оставив себе зрение, но не дав ему себя забрать.

Гранд бил, бил снова, бил, наливаясь яростью, теряя ту скуку, с какой выходил, потому что бесклановый не давался — просачивался мимо ударов, и каждый промах отнимал у Силы то, чего у неё мало, — дыхание. Трибуны, ждавшие расправы, замолкали, рёв дома Кёва редел, а Сэт всё уходил, не ударив ни разу, экономя себя, как учила Судзу, кружа громаду по песку, пока её собственный вес не начал работать против неё.

* * *

Перелом настал на исходе сил — Грандовых: сам Сэт ещё дышал ровно.

Громадный дан задыхался — пот лил с него ручьями, удары пошли реже, тяжелее, и в течении его, замедленном для Сэта, всё яснее проступала та усталость, о которой когда-то говорил Чджа: после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело сдаёт раньше головы. Гранд сдавал. Он привык заканчивать с одного-двух ударов, а тут молотил пустоту минуту за минутой, и тело его, приученное к короткому сокрушительному напору, не знало, что делать с боем, который не кончается.

Когда же Гранд, взбешённый, выложился в последний, отчаянный замах — отдав ему всё, что осталось, всю массу, всю злость, всю Силу, — Сэт прочёл этот замах за три хода вперёд, и увидел тот промежуток, какой Сила оставляет, ударив во весь мах и промахнувшись: тот единственный миг, что бывает у обвала, когда он уже сорвался и ещё не упал, открытый, беспомощный.