Что путь кончился здесь и его мечта исполнена.
* * *
Поздно ночью, когда Академия отгуляла и купол пригасили до дежурного света, в каморке при кафедре Боли всё ещё горела лампа.
Синкай Макото сидел над столом, на котором с утра лежал свёрток, и свёрток был давно распечатан: подлинник «Завещания Боли» глядел в потолок тёмной спиралью переплёта. Мальчик принёс его сам, за часы до самого страшного боя, и сказал: мне пока хватит того, что моё. Руки у мальчика при этом не дрожали. У старого профессора дрожали до сих пор.
Сегодня Синкай увидел всё, чего сорок лет боялся, и слово «совпадение», за которым прятался, кончилось. Он перебирал знаки в темноте, как перебирают чётки: приютыш с проклятого Пути, у которого огонь горит там, где гореть нечему, — второй огонь за сто лет. Слепой, что видит, как видел первый. Имя на переплёте — Сомаэль Сэт, и мальчика зовут Сэт, а Миккон не имя вовсе, а отметка детдомовского квартала. Сегодня этот мальчик разобрал несокрушимого Джеймса ровно так, как учит каждая страница книги на столе: победил, не переступив, взял ступень через собственную боль, никому не переломив хребта. Он исполнил доктрину Сомаэля слово в слово, не прочтя её, потому что учил её не по книге — он с ней родился.
Дальше начиналось то, что на их нищем Пути передают шёпотом, от учителя к учителю, не доверяя бумаге. Род Сомаэля проклят: матери в этом роду умирают родами, а отцы больше не зачинают, и оттого наследник всегда один, и один на поколение выпадает шанс. Больше двухсот лет назад первый огненосец собрал команду — по одному дарованию с каждого из пяти Путей — и вывел её на Тест Высших, где ставкой стояло
всё человечество его века. Он не выиграл. Вместо победы он сделал то, что легенда выговаривает с трудом: сложил себя в письмо длиной в столетия и отправил в темноту, не зная, дойдёт ли, а расплатился за отправку кровью рода. С тех пор линия тлела, наследник за наследником, шанс за несбывшимся шансом, пока в квартале Миккон не подобрали безымянного сироту и не дали ему, не ведая, родовое имя. Пока в сироте не занялся огонь, какого не видели век. Пока сирота не пошёл, сам того не зная, страница за страницей, дорогой первого.
— Письмо дошло, — сказал Синкай в темноту, и от собственного голоса по спине его прошёл холод.
Он поднялся к узкому окну. За стеклом лежала ночь, за ночью — купол, за куполом то, что выше. Мальчик сейчас спит счастливым: выиграл турнир, взял дан, освободил девочку, собрал вокруг себя людей — честное, заработанное, человеческое счастье, и Синкай не отнял бы у него ни крупицы. Только профессор Боли знал то, чего не знал чемпион. Рекомендация, которую арена встретила рёвом, наградой не была.






