ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли. ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната. Только у костра их было восемь. Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если колонна уже ушла, если Ганна ведёт её без остановок, мы можем догнать своих и раствориться раньше, чем Фогель поймёт, что Вебер больше никуда не выйдет.

Значит, нам нужно забрать документы, патроны, еду, испортить лишнее железо — и уходить.

Я стоял над Вебером, сжимая в кулаке скомканную карту, когда Лёва, шатаясь, поднялся с земли. Студент ещё был зеленее травы вокруг, но взгляд его прояснялся с каждой секундой. Он посмотрел на немца, потом на меня, и вдруг, сплюнув кровь, прикусил язык.

— Он говорил… — Лёва хрипло сглотнул, — он говорил, что они приехали сюда не просто так. Стас… эта бумага, которую ты нашёл у него в кармане…

Глядя на Лёву, я понял: парня начало клинить, и это было хреново. Что там? Что за бумага? Зачистка? Да⁈

— Это… — мотнув головой, продолжил студент. — не просто карта маршрута. Это… приказ!

— Приказ на зачистку, — сказал я. — Бумага. Сроки. Подпись. Значит, хутор был у них в плане заранее.

— Д… да… акция. Расстрелять…

Последнее слово Лёва произнёс тихо, почти шёпотом, но для Янки они прозвучали как набат. Парень стоял у покосившегося плетня, всё ещё сжимая мой бинокль. Я и не заметил, как он успел подойти ближе. Лицо парня… о многом говорило. Рот открыл, глаза на «выкат». Первобытная ненависть, во! Вот так я бы это описал!

— Что? — голос Янки дрогнул. — Расстрелять? Деревню? Мою…

Он не договорил, рыкнул и бросился вперёд. Руки потянулись к горлу немца.

Митяй, стоявший ближе всех, не успел среагировать. Да и не особо хотел, судя по кривой усмешке. Но я не мог позволить этому случиться.

Я шагнул навстречу, перехватил Янку поперёк туловища, принял его инерцию на себя. Парень был лёгким, несмотря на то, что был выше меня, и бился в моих руках так, как будто в лихорадке.

— Отпусти! — хрипел он мне в лицо. — Отпусти, сука! Он… они… мамку мою… сестру! Убью гада! Дай мне его!

— Стоять! — рявкнул я прямо ему в ухо, встряхнув его. — Остынь!

Янка обмяк, но лишь на секунду. Потом снова дёрнулся, пытаясь вырваться. Его трясло мелкой дрожью, по щекам катились слёзы, но это были не слёзы слабости, это была чистая, неразбавленная ярость, которой некуда было деться.

— Ты чего его держишь⁈ — вдруг рыкнул Митяй, делая шаг к нам. — Пусть он сделает то, что надо. Или ты, командир, жалеешь эту падлу? Может, ты и нас потом пожалеешь, когда нас фрицы в петлю сунут?

Я медленно повернул голову к Митяю. Взгляд у меня был, видимо, такой, что лысый замер на полушаге.

— Ещё одно слово, — процедил я сквозь зубы, — и я тебя самого пристрелю. Понял?

Митяй дёрнул скулой, но промолчал. Отступил назад, буравя меня взглядом.

Я развернул Янку, толкнул его к Сидорову. Гена поймал парня, удержал.

— Успокой его, — бросил я Сидорову. — И следи за ним.

Потом я повернулся к остальным.