ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли. ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната. Только у костра их было восемь. Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но что я сделал бы⁈ Лезть в драку, будучи в теле девятнадцатилетнего пацана? Разнимать озверевших мужиков? Я что, дурак? С моими-то нынешними габаритами, меня эта куча-мала просто втопчет в асфальт, и Зося останется одна.

Я попятился к стене с мыслью, что нужно крикнуть, мол, щас милицию вызову, но один из нападавших, что постарше, на секунду оторвался от жертвы, заметил мой взгляд и зло выдохнул:

— Иди своей дорогой, юноша! Не лезь! Он Варькину хату вынес! Пока старуха в подвал пряталась, этот урод по сундукам шарил!

Мародёр. На первый же день. Я глянул на мужика, которого избивала толпа, на выпавший из его рук узел, из которого посыпалось тряпьё и какая-то утварь, и злость внутри сменилась тупой тошнотой. Город рушится, люди горят заживо, а эти уже делят скарб.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Память Станислава подкидывала ориентиры: вот перекрёсток с колонкой, вот пекарня… вернее, то, что от неё осталось. Витрина выбита, дверь настежь, а из проёма валит дым. Ещё обратил внимание на подростков, которые тащили мешки с мукой. Явно ведь не рабочие…

Да и неважно…

Я свернул за угол и чуть не налетел на группу военных. Четверо красноармейцев, и один из них, судя по кубику в петлицах, — младший лейтенант. Они стояли у повозки, переговаривались, и лица у них были такие… знакомые…

Я уже видел такие лица. В Чечне. У наших, когда первый раз вошли в Грозный и поняли, что всё идёт не по плану. Это было лицо человека, который ещё не понял, что происходит, но уже знает, что ничего хорошего не будет.

Попытался обойти их, но командир поднял голову и окрикнул меня:

— Эй! Ты! Стоять!

Я остановился, причём сделал это машинально! А ведь даже не планировал! Тело Станислава автоматически подчинилось команде.

— Подойди сюда!

Я подошёл. Младший лейтенант — жилистый, загорелый, с красными глазами — оглядел меня с ног до головы. Потом потянул носом воздух.

— Контужен? Или пьян?

Вопрос был простой, а вот ответ на него — нет. Скажешь «да» — и всё, его задача определить меня в медпункт или на сборный, сдать с рук на руки и забыть. Скажешь «нет» — не поверит, потому что я и вправду выглядел как пришибленный.

— Легко контужен, — сказал я. — Ничего страшного.

— «Ничего страшного», — передразнил он. — У тебя правое ухо кровит, а ты — «ничего страшного».

Я машинально потрогал ухо. И правда — мокрое, хотя крови было немного. Наверное, задело, когда взрывной волной приложило о стену…

— Тебя как зовут?

— Ковальчик. Станислав.

— Ладно, Ковальчик. Ты из каких будешь? Не из приписных?

Я понял, куда он клонит. Приписные — те, кто уже стоял на учёте и должен был явиться по мобилизации. Станислав стоял? Память… ну, почти сразу же выдала ответ: нет. Он должен был пойти на железную дорогу, где у него была бронь.

— Я железнодорожник, — сказал я.