Напротив висит пандура и кифара, которую он тоже с божьей помощью освоил. Благородный инструмент, название которого он раньше произносил с восторженным придыханием, с точки зрения музыки оказался штуковиной еще более убогой, чем здешняя лютня. Звуки он издавал тоскливые, как жизнь проститутки на пенсии.
— Интересно, — спросил Марк у потолка. — А мне гитару сделают, если я расскажу как? Зубы сводит от этих восточных танцев.
— Марк! — в комнату залетела сестра Фауста и нырнула к нему подмышку. — Эту бабу не приводи больше. Спать не дала нам, дурища визгливая. Пусть прошлая приходит.
— Как скажешь, маленькая, — погладил ее по голове Марк. — Я что-нибудь придумаю.
— Ладно, приводи эту, — совершенно по-взрослому вздохнула двенадцатилетняя девчонка. — Я узнала про нее. Вдова, не гулящая, чистая. В термы каждый день ходит. Потерпим как-нибудь.
На улице заскрежетал жернов. Заорал недовольный осел, которого мальчишка-слуга слишком сильно ткнул острой палкой. Ослов в пекарне два, и им нелегко приходится. Они и мельницу крутят, и за зерном ездят, и тесто месят в новой, огромной бочке. Третий нужен…
— Марк! — в соседней комнате раздался голос отца, прекрасно слышный и здесь. — Иди уже на молитву. И Фаусте скажи! Мать сердится. Нам и в старой пекарне надо показаться, и здесь урок большой.
— Иду, — негромко сказал Марк, и отец его прекрасно услышал.
Первый этаж инсулы понемногу оживал. Отворились настежь двери термополия, невероятно огромного по меркам Субуры. Другой харчевни на Спуске нет, а потому народ победнее уже тянулся за вчерашним хлебом и поской, водой с уксусом. Кое-кто брал слабое осеннее винцо, разбавленное пополам. Зимой его пили подогретым, с медом и травами, а сейчас так.
Каменные столешницы, за которыми сидели ранние пташки, понемногу заполнялись голодным людом. Крип раздувал вчерашние угли, пока сын и зять посыпали солью и травами только что привезенную рыбу и нарезанное тонкими кусками мясо. Забулькали котлы, куда засыпали чечевицу и горох, зашкворчал топленый жир, куда бросят чебуреки и пельмени. Из пекарни потянуло теплом. Первую печь поставили на разогрев. Это часа полтора, не меньше. Уж очень долго такое чудо набирает жар. Растапливали их по очереди, одну за другой. И точно так же, по очереди, загружали хлебами.
Марк прошел в пекарню, где работники, суетящиеся с дровами и тестом, отложили дела и поклонились. Старшим здесь поставили Феодора, паннонца, который провел свою семью через дикие земли. Мужиком он оказался хватким, соображал быстро, а коллектив держал железной рукой. Уже и Тит почти не вмешивался в работу, лишь иногда становясь к печи для собственного удовольствия.
— Хозяин, — склонился Феодор. — Муку смололи. Отсева скопилось много. И отруби куда сегодня денем? Ослы столько не съедят.






