Воды у нас было достаточно, в крепости был колодец, еды тоже хватало, провизии внутри хватило бы на несколько сотен человек, а вот БК таял на глазах. В контейнерах были и медикаменты, и батареи к рациям.
В перерывах между атаками мне и Максу пришлось делать Морозову миниоперацию. Штатного медика в крепости не осталось, а на быструю эвакуацию рассчитывать уже не приходилось. Обколов его промедолом, мы сняли повязки, вытащили осколки из бедра, промыли ему раны и зашили их. Всё это в полевых условиях, практически под непрерывным обстрелом.
Это день прошел для меня как в тумане. Как только противник откатывался после очередной атаки, я засыпал прямо за пулемётом. Десять-пятнадцать минут сна, и один из афганцев толкал меня в плечо, предупреждая о том, что начинается новый штурм. Потом всё по новой. В общей сложности, урывками, поспать мне удалось часа два, не больше.
Вечером Морозов подвёл итог.
— Пока держимся.
— Пока держимся, — согласился Макс, набивая магазин патронами. — Поспать бы только.
Старлей посмотрел на склон перед крепостью. Там уже снова собирались люди. Готовились к очередному штурму.
— Завтра будет ещё тяжелее.
Никто спорить не стал. Потому что все понимали — он прав. Но теперь у гарнизона появилось главное. Уверенность, что они не одни. Что о них знают. Что их не списали со счетов. И что, если продержаться ещё несколько дней, помощь всё-таки придёт.
Восемь суток обороны потом слились у меня в один длинный день. Не было уже нормального времени. Не было утра, вечера, ночи. Были обстрелы, штурмы, вылазки за стену на минирование и охоту, короткие провалы в сон, смена позиций, перевязки раненых, вода из колодца, патроны, пыль и мёртвые тела под стенами.
Сначала я ещё считал атаки. Потом перестал. На третьи сутки крепость перестала быть крепостью. Ворота разбили окончательно. Башни осыпались. Стены в нескольких местах просели. Двор был перепахан минами и реактивными снарядами. Там, где раньше стояли навесы и склады, торчали обгоревшие балки. Возле колодца постоянно лежала пыль, будто серый снег.
Запах появился на четвёртый день. До этого мешали порох, гарь, дым, пыль, и холод. А потом ветер стих, солнце поднялось выше, и над крепостью повис тяжёлый сладковатый смрад. Тела духов лежали под стенами. Некоторые почти у самых ворот. Вытащить их никто не мог. Да и некому было. Наших погибших мы относили в сторону, накрывали чем могли, но от этого легче не становилось.
Я привык к крови. К убитым тоже привык. Но к этому запаху привыкнуть было нельзя. Он лез в горло. В одежду. В волосы. В воду. Казалось, даже хлеб пахнет мертвечиной.
К концу пятых суток я уже плохо понимал, что чувствую. Страха почти не осталось. Не потому что я стал храбрым. Просто сил на страх не было. В голове держались только простые вещи. Лента. Сектор.






