— Как есть правду! — крикнул другой и, не понижая тона, объявил: — Собственными ушами слышал, как Федька грозился девок своих порешить, коль вы не повинитесь перед ним!
— Совсем Федор сбрендил! Слыханное ли дело, что б дворянка у простолюдина прощения просила⁈ А тут еще и не за что! Сам дурак перечить вам посмел! Правильно вы его тогда на площади в асфальт законопатили!
— Верно рассказываете, хозяйка! Если б вы не подоспели, убил бы он жинку свою! А после и девчонок порешил!
— В полицию Федьку Тарасова сдать! Пусть на каторгу убивца ентого отправят! Ишь что ирод удумал! В княгиню из ружья палить! А ежели бы вы магией не закрылись⁈ Как есть бы вам башку разворотил!
Насчет головы не уверена, а вот после выстрела в лицо, от него наверняка осталось бы кровавое месиво.
В памяти всплыла картинка — крупные дробины зависли в энергетическом щите прямо напротив глаз. По коже табуном пробежали противные мурашки.
Все обошлось. Нечего тут расклеиваться!
Отогнав неприятные воспоминания, я порадовалась, что не успела называть Федора по фамилии. Почему-то была уверена, что он Лукьяненко, а оказалось — Тарасов.
Хорошо, что крестьяне вовремя обмолвились. Вот с чего, спрашивается, вдруг уверовала, что у Наташи и ее отчима фамилии одинаковые? Ничего же не стоило это выяснить! И ведь даже сомнений не возникло! Балбеска самоуверенная… Ладно, учту на будущее, нечего голову пеплом посыпать. Пора переходить к основной части.
Подняв руку, призвала взбудораженных хуторян к молчанию. Как только установилась тишина, я сухо объявила:
— Прямо сейчас целительница выводит алкоголь из крови Федора Тарасова. Как только он протрезвеет, объявлю о наказании, которое заслуживает этот, — я намеренно сделала короткую паузу, — нелюдь!
Крестьяне загомонили. До меня доносились обрывки фраз «нелюдь и есть», «выпороть, а потом повесить», «голову ему отрубить».
Ни пороть, ни вешать и уж тем более голову рубить, точно не буду. Не моя история. Как там дела у Ефросиньи?
Обернулась. В этот момент целительница распрямилась.
— Я закончила. Федор абсолютно трезвый.
Ефросинья отошла в сторону, освобождая обзор на своего пациента. Тот больше не матерился, не дергался в путах, приковывающих его руки и ноги к земле и выглядел перепуганным.
Заплаканная, «украшенная» синяками женщина, сидящая около него на коленях, с какой-то запредельной нежностью погладила избившего ее мужчину по голове.
— Остолоп, ты эдакий. Что же теперь будет? — в повисшей тишине отчетливо прозвучал ее голос, полный душевной боли.
Федор побелел от страха.
— Светк, я чёт натворил, да? — спросил он испуганно.
— Это все водка проклятущая. Умоляла же тебя, бросай пить, не доведет она до добра.






