Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.
Отец шмыгнул разбитым носом.
— Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи — уходишь, что ли?
— Ухожу.
— Надолго?
— Не знаю.
Он почесал грязную шею и осторожно спросил:
— А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.
Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.
Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну — всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.
— Мне?
— Вам обоим. На хлеб. Не на водку, — сказал я. — Хотя кого я обманываю…
Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.
— Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать — меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда — не знаете. С кем — не знаете. Поняли?
Отец сразу насторожился.
— Это чего, тебя искать будут?
— Возможно.
— Менты? — быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.
Они оба не удивились, но испугались. Не за меня, за себя. Вопросов «за что», «что ты натворил» не последовало. Впрочем, я и не ожидал заботы.
— Может, менты. Может, не менты. Вам разницы никакой. И запомните оба. Если я всё сделаю правильно, то, может быть, у меня жизнь будет другой. И у вас заодно.
Отец криво усмехнулся разбитыми губами.
— Эка загнул. Прямо как по телевизору.
— Да нет, — ответил я. — По телевизору врут красивее.
Я шагнул к двери.
— Серый! — окликнула мать. Даже она меня этой собачей кличкой называет, мать… твою за ногу.
Я обернулся. Она смотрела на меня странно. Не как обычно. Без злости, без жадности, без этой вечной мутной похмельной пелены.
— Ты это… поешь хоть чего-нибудь, а? На голодный желудок нельзя.
Я перевёл взгляд на грязный стол, на банку кильки, на засохший хлебный огрызок, на её дрожащие руки. И вдруг понял, что вот это — единственное, чем она вообще умела любить. Криво. Жалко. Через грязь, алкоголь и страх. Но как умела.
— Обойдусь, — сказал я.
Открыл дверь и уже вышел в коридор, когда услышал за спиной голос отца:
— Серый…
Я остановился.
— Ты это… если что… сразу колись, а то искалечат, почки отобьют, а подпишешь всё равно. В тюрьме то оно жить можно, если здоровый…
Я медленно повернул голову. Он сидел у батареи, прижимая к губам грязное полотенце, и смотрел на меня снизу-вверх. И я не сразу понял, что в его голосе не бравада. И не ум. А опыт.






