Сквозь распахнутый ворот мятой рубахи, открывающей впалую грудь, были видны многочисленные тюремные татуировки и подключичные звезды[12] коронованного воровского авторитета. Я криво улыбнулся своему отражению, и краше которого в гроб кладут, и потер рукой, сплошь покрытой «синей вязью» портаков ноющую грудь. Что-то сердечко сегодня не по-детски «расшалилось»…
За столом напротив меня пристроился на табуретке Колька Лепеха — сорокалетний авторитетный рецидивист, воровайка-домушник, недавно освободившийся из мест заключения. Лепеха щелчком выбил папироску из пачки «Беломора», лежащей на столе, ловко промял мундштук и крепко закусил его зубами. Подцепив со стола спичечный коробок, Колька встряхнул его возле уха, проверяя — не пуст ли? Чиркнув спичкой по терке коробка, он прикурил папиросу от вспыхнувшей фосфорной головки.
— Не выливай... — сипло попросил я.
Лепеха послушно поднёс подрагивающий огонек к кончику моей папиросы. Я несколько раз «пыхнул», раскуривая влажноватый табак, а затем выпустил сизый клуб дыма из ноздрей. Лепеха тоже, не стесняясь, задымил как паровоз. Вскоре небольшая комнатка окуталась плотными клубами дыма
— Как, базаришь, Лепеха, — просипел я, массируя рукой барахлящий «моторчик», — приняли тебя на сходке?
— Так сами и подтянули, — сплюнув в жестяную банку из-под тушенки, заменяющую мне пепельницу, ответил домушник. — Ты же в курсе, Метла, я ить токо-токо от хозяина[13], честный вор. В авторитете[14], хоть и не коронован...
— А то я не знаю, Коля? — Я взмахнул рукой, прерывая Лепеху на полуслове. — Ведь не одно ведро чифиря вместе в Соликамске выдули! Правда, давно это было... — Я хлопнул ладонью Лепеху по плечу и хрипло рассмеялся «свистящим» смехом, перешедшим в затяжной кашель. Вытерев губы платком, я заметил на светлой ткани кровавые разводы — туберкулез, похоже, стремительно прогрессирует, как и предупреждал гребаный лепила.
— Это просто подфартило, что давно! — произнес Лепеха, когда мой кашель ослаб. — И никто из этих сопливых беспредельщиков не знает, что мы с тобой на Соликамской киче корешились. Иначе бы со мной по-другому базарили.
— Фраера апельсиновые! Лавра позорная! — Я скорчил брезгливую физиономию и скрипнул от злости зубами, мохратя бумажный мундштук папиросы. — Куда катится воровской мир, Коля? — Я подхватил со стола бутылку водки и разлил остатки в граненые стаканы, после чего затушил прогоревший окурок в банке. — Серый! — крикнул я, но не громко, чтобы не напрягать слабые легкие. — Иди, выпьем! И колбаски свежей нам накроши!
— Ща пошинкую, пахан! — Раздался из кухни низкий хриплый голос Серого, моего приближенного и одновременно телохранителя.






