Поворошит кочергой угли, подбросит, дверцу захлопнет — и снова полчаса жди, пока прогорит, потом опять — поворошить кочергой…
— Утомился, поди, любый? — заглянула в предбанник Марьюшка, уже успевшая загореть, с сияющими зелеными глазами, ах…
— Утомился… А ну-ка, зайди-ка. Вроде как угарно?
Маша вошла в предбанник, принюхалась:
— Нет, не угарно… Ой… ты что творишь-то? Ох… Пусти, ну, пусти же!
Отбивалась, но так… притворно, а глаза-то, глаза совсем о другом говорили…
Обняв жену, Ратников принялся с жаром целовать ее в губы.
— Тише… тише… — томно шептала Марьюшка. — Пашка проснется…
Полетела на лавку маечка… тут же — следом — и юбка… И… Вообще-то Маша долго привыкала к нижнему белью, и вообще его носить не очень любила… но вот сейчас… вот сейчас надела красные кружевные трусики, ради него, Миши, надела… ох, как приятно было их снимать!
А потом и вообще — приятнее некуда! Прямо на широкой лавке, хорошо хоть половиков подстелено было, да все равно, твердо… однако это уже и вовсе не интересовало обоих… Только лишь жаркий шепот, томный взгляд, нежная шелковистость кожи и…
— Сладко… — улыбалась Марьюшка. — Ах, как сладко-то, любый…
А потом и совсем ничего не говорила, закатила глаза, стонала…
— Сладко!!!
А на улице уже кто-то громко кашлял!
Хм… кто-то? Ганзеев конечно же, кому еще там быть?
Подмигнув Марьюшке, Миша быстро натянул одежку, вышел:
— Ты что тут, как чахоточный? Оба! — повернувшись к беседке, Ратников вдруг увидал там молодого белобрысого парня в серо-голубой рубашке с погонами старшего лейтенанта милиции — Димыча и старого своего кореша Горелухина Генку, мужичка лет сорока пяти, немного сутулого, тонкогубого, желчного, но в общем — человека вполне незлобивого и отзывчивого, вот только не очень-то жаловавшего современную российскую власть. Так ведь и было за что, наверное.
— Оба! — растянув губы в улыбке, снова повторил Михаил. — Здорово, мужики! Что-то вы рано сегодня.
— Да, думаем, чего зря сидеть-то? — участковый махнул рукой. — Я из опорника, из окна, вот, Геннадия Иваныча заприметил, он как раз ко мне шел.
— Да, — Горелухин хмуро кивнул — он вообще-то всегда выглядел хмурым. — Брыкин-то, бригадир, не придет — к нему зять с дочкой приехали.
— А-а-а!
— Вот я подумал — чего еще ждать-то?
— И правильно, — радостно засуетился Ратников. — И правильно решили, сядем пока, выпьем по рюмочке — а там и баня поспеет. Маша! Маша-а-а!!! Ой… кажется, Пашка проснулся. Ну, вы тут располагайтесь, а я пойду, погляжу…
— Слышь, Михаил, — старший лейтенант вдруг встрепенулся. — Ты фуражку мою заодно посмотри — не у тебя ль оставил? Вторую неделю найти не могу!
— Не, не оставлял. Наверное, в другом месте где… В «Ниве» своей посмотри, может, под сиденье закатилась?
— Смотрел уже — нету.






