Уэллс заерзал на стуле. Он чувствовал, как правда пытается вырваться из него. Он бы отдал всё, лишь бы не видеть разочарования на лице отца, но он не мог так рисковать, не после того, как узнал, что его безрассудный план, в самом деле, работает.
Уэллс избегал взгляда отца, смотря по сторонам, пытаясь запомнить реликвии, которые, возможно, видит в последний раз: скелет орла в стеклянном колпаке, несколько картин, переживших пожар в Лувре, и фотографии красивых мертвых городов, названия которых всегда вызывали мороз по коже.
— Ты проспорил кому-то? Пытался покрасоваться перед друзьями? — спросил канцлер тем же спокойным басом, которым говорил на собраниях Совета, и поднял одну бровь, ожидая ответа от Уэллса.
— Нет, сэр.
— Ты поступил так из-за временного помутнения рассудка? Ты принял наркотики? — в его голосе слышалась доля надежды, от которой Уэллс, в другой ситуации, рассмеялся бы.
Но ничего смешного не было во взгляде отца, только усталость и замешательство, которого Уэллс не видел с похорон матери.
— Нет, сэр.
Уэллсу ужасно хотелось взять отца за руку, но что-то еще, кроме наручников, сковывающих его руки, удержало его от этого. После того, как они собрались у люка корабля, чтобы в последний раз проститься с матерью Уэллса, они ни разу не коснулись друг друга плечом, оставляя расстояние между ними в несколько дюймов. Будто Уэллс с отцом — два магнита, черпающие силу от горя, отталкивающего их друг от друга.
— Это был политический протест? — его отец слегка поморщился, словно только мысль об этом причиняла физическую боль. — Кто из Уолдена или Аркадии заставил тебя?
— Нет, сэр, — сказал Уэллс, скрывая свое возмущение. Его отец, похоже, последние шесть недель представлял Уэллса как мятежника, вспоминал былое, пытаясь понять своего сына, бывшего лучшего ученика, а затем высокопоставленного кадета, совершившего самое публичное правонарушение в истории. Но даже правда не помогла бы его отцу в этой путанице. Для канцлера ничто не могло оправдать поджог Райского Дерева, того самого дерева, которое принесли на Феникс, прямо пред эвакуацией. Но все же, у Уэллса не было выбора. Когда он узнал, что Кларк — одна из сотни, что отправят на Землю, ему пришлось сделать что-нибудь, чтобы присоединиться к ним. А сына канцлера могли приговорить к заключению только за самое серьезное публичное нарушение.
Уэллс помнил, как проходя сквозь толпу на церемонии в честь Дня памяти, он чувствовал на себе сотни глаз, руки тряслись, когда он доставал зажигалку из кармана и выпускал искру, которая ярко светилась во мраке. На мгновение все безмолвно уставились на языки огня вокруг дерева. Даже, когда охранники смешались во внезапном хаосе, все смогли увидеть, кого они оттаскивают.






