А уж сейчас я просто не имею права открывать вам то, что был готов открыть. Бывают такие моменты в жизни, когда человеку, решившемуся на какой-то отчаянный поступок — а вы на него решились, — лучше не знать всей правды, это может помешать.
— Кто вы по национальности?
— Точнее было бы спросить: кто вы по убеждениям?
— Этим вопросом вы дали мне исчерпывающий ответ, доктор.
— Вас это огорчает?
— Скорее удивляет.
— Это хорошая штука — удивление, Пол. Кстати, после пятидесяти люди редко удивляются, живут своими представлениями, все под них уминают… Удивление — это дар подъема. После полувека, — под гору, а до, — все вверх и вверх…
— Вам действительно сорок шесть?
— Да.
— Ровесник века?
Штирлиц усмехнулся:
— Со всеми вытекающими отсюда последствиями…
— По гороскопу вы кто?
— Весы. Восьмое октября девятисотого года.
— Восьмое октября? Хм, сейчас я скажу, что вы делали в тот день… Вы, если мне не изменяет память, вышли из своего пансионата в десять, купили газеты, прочитали их, оставили на скамейке в «Ретиро», пометок не делали, никто эти газеты потом не взял, ветер унес их на газон; потом отправились в Прадо, большую часть времени провели в зале Эль Греко, затем… погодите-ка, погодите…
— Вы хорошо за мной смотрели… Вообще-то я чувствую слежку, а здесь — нет… Ваши люди наблюдали? Или испанцы?
— Так должен человек знать всю правду? — усмехнулся Роумэн. — Или все-таки пусть кое-чего не знает, особенно в час эндшпиля, а?
— Ну-ну…
— Нет, но я должен вспомнить, доктор… После Эль Греко вы пили кофе где-то на улице…
— Верно.
— А потом отправились в кино.
— На Гран-Виа.
— Какой фильм смотрели?
— «Грохочущие двадцатые»… С Джеймсом Кегни и Хэмфри Богартом в главных ролях.
— А после вернулись к себе.
— И сел читать Монтеня.
— Я, между прочим, внимательно просматривал те места, которые вы отчеркивали… В тот день, мне сдается, вы штудировали главу об уединении…
— Штудировал? — переспросил Штирлиц. — Нет, штудировал я в Берлине… Здесь я учил Монтеня наизусть…
Роумэн глянул на часы; надо еще раз позвонить Эронимо. Перед встречей с Кристой я должен увидеть его, проговорить позиции, хотя ставить на него рисково; он обязан мне тем, что вложил свои сбережения в «Даймондз», он теперь может жить на проценты с вложений, а не на свой оклад содержания, это сделало его более независимым, все верно, но в какой мере он готов на поступок?
— Почитайте, а? — сказал Роумэн. — То, что я глянул на часы, не имеет отношения к нашему разговору. Просто мне еще кое-что надо успеть сделать… Вы правы, эндшпиль приближается неумолимо…
— Добродетель довольствуется собой, — улыбнулся Штирлиц, вспоминая Монтеня, — она не нуждается ни в правилах, ни в воздействии со стороны.






