Тут, несмотря на весь мандраж ожидания, Семенов чуточку ухмыльнулся, подумав, что, будь тут Середа, – он бы что-нибудь да отчебучил неожиданное, а окажись тут татарин-подрывник – может, и стрелять вообще бы не пришлось, бумкнуло бы в лесу глуховато, да и все – и кончилась погоня. Один только раз увидел красноармеец, что такое грамотно поставленные мины – и этого вполне хватило, впечатлился. Шли четыре человека, и взрыв-то был хлипкий вроде, дымок, как от ручной гранаты, но скосило троих наповал, порвав люто, а четвертый немного погодя умер. Его и бинтовать было без толку – весь в дырах.
– Ну что? – нервозно спросил Леха.
– Как говорит Жанаев: «Торописа нада нету». Не торопись и не топорщься. Еще не дошли до заманки.
– А они не свернули?
Боец мысленно сплюнул через левое плечо, посмотрел на нервничающего напарника сурьезным взглядом. Потомок притих, нахохлился.
Семенов недовольно пошмыгал носом. Он уже ощущал знакомую такую взбаламученность, какая всегда была у него перед доброй дракой, странную легкость в теле и холодок под ложечкой, сердечко стучало торопливо, запахи почему-то резче чувствовались, и цвета в лесу вроде как ярче стали.
– Ты проверь – сколько у тебя патронов-то в карабине? И гляди, чтоб перезарядить получилось; с пустым ружьем бегать – последнее дело. А то еще умников видал – разроняют все и корячатся под огнем, собирают… – тихо, но веско велел он потомку.
Тот сразу завозился, копаясь в подсумках, негромко лязгнул затвором.
– А ты не боишься? – вдруг спросил Леха, утирая с лица пот.
– «Топор да рукавица, жена мужа не боится; рукавица да топор, жена мужа под забор!» – пробурчал в ответ красноармеец слова известной песенки.
– Не, я серьезно!
– Скажем так – опасаюсь. Что они таки к лагерю попрутся. А сейчас – нишкни и молчи, мне слушать надо. И сам слушай в оба уха!
Германцы что-то не торопились. Ну да, поспешишь – людей насмешишь, над ними не каплет, могут не торопиться. Основательные, суки. И это очень плохо, потому как одного толкового мужика в их команде хватит, чтоб следы распутать. Эх, сюда бы Стукалова… Сидит сейчас небось тюкает топориком, тешет бревно для землянки и мурчит свою странную песенку:
Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним.
Отца убили злые чехи, а мать с сестрой в огне сожгли.
Горит, горит село родное, горит отцовский новый дом.
Сгорела вся наша деревня, а я остался сиротой.
Семенова, помнится, сильно удивило, когда кряжистый разведчик рассказал, а главное – показал, как можно в лесу мало наследить, а свои следы путать и от врага прятать. Много тогда себе на ус боец намотал, только вот не уверен, что сам справится с тем, что похожий на росомаху сибиряк показал. А Леха – тот и вообще не сможет, только еще гуще наследит.






