Или: «А тебе-то что?» А может, она скорчит рожу и уничтожит меня возгласом: «Придурок!»
– Нет, я не мрачная, просто задумалась, – сказала девушка.
Я настолько растерялся от ее мягкого, чуть ли не извиняющегося тона, что не нашелся, что ответить; лучше бы она меня послала.
– Может быть, я кажусь мрачной, когда думаю.
– Значит, мысли у вас радостные?
– Нет, и не радостные тоже, – ответила она.
Я улыбнулся, но ничего не сказал, уже сожалея о том, что завязал с ней этот пустой и снисходительный разговор.
– Хотя, может быть, все-таки мрачные, – добавила она, уступив мне с приглушенным смешком.
Я извинился за свою бестактность.
– Не за что извиняться, – сказала она, уже глядя на сельские пейзажи, показавшиеся за окном. Я спросил, не американка ли она. Она подтвердила мою догадку.
– Я тоже американец, – сказал я.
– Я догадалась по вашему акценту, – заметила она с улыбкой. Я объяснил, что живу в Италии почти тридцать лет, но, хоть убей, никак не могу избавиться от акцента. В ответ на мой вопрос она сказала, что поселилась в Италии вместе с родителями, когда ей было двенадцать лет.
Мы оба ехали в Рим.
– По работе? – спросил я.
– Нет, не по работе. К отцу. Он нездоров, – объяснила она, а потом, подняв на меня глаза, добавила: – Думаю, этим и можно объяснить мою мрачность.
– Он серьезно болен?
– Похоже на то.
– Мне жаль, – сказал я.
Она пожала плечами:
– Такова жизнь! – А потом спросила другим тоном: – А вы? Работать или отдыхать едете?
Тогда я улыбнулся ее карикатурно-шаблонному вопросу и объяснил, что меня пригласили прочитать лекцию студентам университета. А еще я ехал повидать сына, который жил в Риме и должен был встретить меня на вокзале.
– Он, должно быть, милый мальчик.
Она явно иронизировала. Но мне понравилась ее легкая, неформальная манера; она легко переключалась с мрачного тона на беззаботный и ждала того же от собеседника. Тон девушки соответствовал ее простой одежде: туристические ботинки со сбитыми носами, джинсы, никакого макияжа и выцветшая красная рубашка в клетку, надетая поверх черной футболки и наполовину расстегнутая. И все же, несмотря на такой помятый вид, глаза у нее были зелеными, а брови черными. «Она знает, – подумал я, – она знает, наверняка знает, почему я задал ей такой глупый вопрос, спросил, отчего она такая мрачная. Конечно, незнакомцы всегда ищут повод завязать с ней разговор. Возможно, этим и объясняется ее вечно раздраженный вид, как будто говорящий “даже не пытайтесь”».
Я не удивился, что после ее ироничного замечания по поводу моего сына наш разговор забуксовал. Время вернуться к чтению. Но потом, посмотрев на меня, она в лоб спросила:
– Вы рады, что скоро встретитесь с сыном?
Я подумал, что она опять меня дразнит, но тон ее не был дерзким.






