Уже неплохо!
Дорога, указанная солдатом, вывела к площади с часовней, а оттуда налево. И вот уже показался знакомый фасад.
«Точно желтый сарай, по-другому и не скажешь».
Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа. Как будто психушку покрасили, ей-богу.
Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом — потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:
«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго» .
Я нырнул в калитку.
Навстречу, шаркая стоптанными сапогами, шел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритый. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти.
Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…
— Опять? — буркнул он. — А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!
Спиридоныч схватил меня за локоть и потащил внутрь. Мы углубились коридоры, и в нос ударил дух казенного заведения.
А через минуту он уже втолкнул меня в лазарет, в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.
Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не слова Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.
Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.
— Ну-с, показывать, что у нас тут?
Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.
— Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? — зашипел он, разглядывая рану. — Кто это делал? Палач? — И повернулся к Спиридонычу: — Воды! Шнель! И тряпку!
Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.
— Голова кружится? Тошнит?
— Нет, — ответил я коротко.
Он удовлетворенно кивнул.
— Гут.
Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучей мазью.
Терпя боль, я только стиснул зубы.
— Шайсе, — глухо ругнулся немец. Быстро стянул края раны бинтом и бросил Спиридонычу: — Жить будет. Забирай.
Доктор тут же сложил инструмент и сухо щелкнул замком саквояжа, даже не взглянув на меня, вышел из лазарета.
Сторож выпроводил меня в коридор и подтолкнул к тяжелой двустворчатой двери. На потемневшей медной табличке значилось:«Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола» .
Створка заскрипела, и я шагнул вперед.
Огромное гулкое помещение. Стены до уровня груди закрашены в унылую коричневую краску, сплошь покрытую царапинами и затертую. Выше серая от времени побелка. Окна задраны под самый потолок и закрыты решеткой.






