Сказать как есть? Что на меня давят слова Голицына из-за того, что в них присутствует правда? И как я смогу это доказать? Заявить, что устал? Сразу же жду от Николая Карловича возражение — мол, мне еще перед его начальником выступать, где я обещал выложиться на максимум. Получается, я не держу свое слово? В итоге я не нашел аргументов своему поведению и промолчал. Но это не устроило Краббе.
— Пойдем на воздух, — поманил он меня.
Мы вышли из дома Муравьева, накинув по пути пальто. Чуть прошлись по дорожкам, после чего адмирал остановился и посмотрел мне в глаза.
— Роман, я не знаю, что с тобой произошло, но ты изменился. Раньше ты радовался выступлениям, пусть и переживал, как все выйдет. А сейчас у тебя полное равнодушие. И это произошло после нашего посещения Тамбова. Но ведь там у твоей труппы был полный успех! Что случилось?
Вдохнув холодный воздух, я понял, что не смогу соврать Николаю Карловичу.
— В Козлове я говорил с Юрием Николаевичем Голицыным. Может, вы его знаете — это известный композитор с музыкальным образованием. Ознакомившись с моими песнями, он уверенно заявил, что я их украл…
— Чушь полная! — перебил меня адмирал. — Никто так не пишет. У кого бы ты смог это украсть? Или в его словах есть доля правды, что так на тебя повлияла? — прищурился он.
— Я вам уже говорил: мои песни — это озарение, — покачал я головой. — Но после разговора с господином Голицыным я понял, что в столице на меня начнут также давить. Обвинять в краже. Люди, посвятившие себя музыке, не будут верить в мое авторство. А ведь для меня музыка — всего лишь… — тут я пощелкал пальцами, подбирая слова. — Всего лишь увлечение. Я не собираюсь всерьез ей заниматься. Мое дело — развивать поместье, которое достанется от отца. Дело моего рода. Все остальное — лишь блажь и один из способов самовыражения. Я неплохо рисую, как вы знаете. Но опять же — не собираюсь посвящать себя живописи. И вот представьте — мы прибываем в Петербург, там выступаем, а потом на меня обрушивается волна критики…
— Ты хочешь вернуться домой? — напрягся Краббе.
— Я дал вам слово, и я его сдержу, — ответил я адмиралу. — Просто… я не знаю, правильное ли это было решение.
Адмирал ответил мне не сразу. Посмотрел вперед, на темное небо, с которого падал снег, о чем-то размышляя. И лишь спустя десять минут, когда я успел изрядно продрогнуть и хотел уже вернуться в дом, заговорил:
— Не мне тебя судить, Роман. Но скажи, а ты готов отступить? Просто из-за того, что не возникла трудность, а лишь предстоит? Ты всегда так поступаешь?
— Нет, конечно! — возмутился я. — Если бы дело касалось нашего поместья, или дорогих мне людей — то я бы дрался до конца. Да так и было уже, — тут я вспомнил ситуацию с Пелагеей и как за ней охотился князь Белов.






