Идем по длинному коридору, наконец Азиз делает мне знак остановиться и почтительно стучит двумя пальцами в деревянную дверь. Получив разрешение войти, он открывает дверь засовывает голову внутрь и сообщает.
— Абдурахмон-ага, я привел вам этого русского, как вы просили.
— Пусть зайдет, а сам подожди снаружи. — Доносится из кабинета. — Только пусть разуется.
Азиз угодливо улыбаясь отходит от двери и подталкивает меня, показывая, что я должен зайти в кабинет. Оставляю стоптанные ботинки в коридоре и скептично взглянув на свои пыльные ноги захожу, закрывая за собой дверь, в богато обставленное в восточном стиле помещение. На полу и на стенах, всюду дорогие ковры. Вижу сидящего на большом кожаном диване начальника лагеря. Перед ним, на маленьком журнальном столике, стоит дымящийся кальян, а рядом лежит знакомая плеть, с которой по слухам он никогда не расстается и очень хорошо владеет. Абдурахмон выпускает изо рта струю дыма и внимательно осматривает меня с ног до головы. Я вежливо здороваюсь
— Салям Алейкум, Абдурахмон-ага.
Абдурахмон молчит не отвечая на приветствие и продолжает меня рассматривать как некое невиданное доселе чудо.
— Откуда ты? — Наконец спрашивает он меня — В смысле, где ты вырос, и откуда так хорошо знаешь пушту?
— Я вырос в небольшом городе Энск на юге России, — говорю по началу чистую правду, а потом прибрехиваю — Пушту начал учить от одного старика дворника у нас во дворе, он вроде был откуда то из Ирана, но жил в СССР достаточно долго. Дворник очень хорошо ко мне относился и как то даже спас от хулиганов. Его звали Исса и он был очень добр ко мне. Говорил что там в Иране у него должен быть внук моего возраста, но он его никогда не видел. Потом я еще учил язык в учебке в рамках подготовки к службе в Афганистане и уже в самом Афганистане. У меня еще со школы хорошие способности к изучению языков.
— Хорошо. Какие языки еще знаешь? — Еще сильней заинтересовался Абдурахмон.
— Английский хорошо, испанский похуже, ну и пожалуй все.
— Люди Рахима, которые привели тебя сюда, сказали, что ты знахарь и лечишь различные заболевания. Ты и на самом деле можешь лечить руками? — Абдурахмон, с любопытством глядя на меня, ожидает ответа.
Черт. Я видел, что начальник лагеря прихрамывает на ногу. Это может быть травма или ранение. Смогу ли я облегчить его боли? Если да, то это сулит очень большие перспективы. Он, по рассказам парней, порядочная сволочь, не раз лично участвовал в избиениях пленных, но чувство благодарности может быть присуще даже таким как он. Почему бы не попробовать? В случае неудачи он окрыситься на меня и может приказать дать плетей. Переживу как-нибудь.






