ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джим Пендантон знал, что умрет. Раненый, загнанный в канал, он остался один против своры псов и гвардейцев Мергена. Старый адмирал успел разорвать нескольких ублюдков из своего «Крушителя», но плакальщик с птичьими глазами оказался быстрее. Нож, перерезавший горло, решил всё. Товарищи ушли, и это было единственной его победой. Я — Итан Шелби. В моей конторе пахнет пылью и безнадегой, а в голове шумят предвестники — тени, которых нет, и голоса, которых не слышит никто, кроме меня. Война сделала со мной то, что не смогли пули искиров. Долги копятся, клиентов нет, и даже дождь, кажется, издевается. Звонок старого приятеля — и на пороге возникает Хенстридж, изобретатель, который умирает быстрее, чем говорит. Его лабораторию обчистили, а вместе с записями исчез прототип аппарата для очистки мотории. Он сулит золотые горы, лишь бы я отправился в Риерту. Но этот город — осиное гнездо, где каждый второй готов всадить нож в спину, и я слишком хорошо это помню.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В Пьентоне на борт «Барнса Уоллеса» поднялось довольно много людей, но все они предпочли более дешевые билеты второго или третьего класса, так что на палубе «А» народу оказалось немного. Я делил этот полет с людьми из высшего общества.

Когда-то, в далекие времена, я бы чувствовал себя не в своей тарелке.

Один парень, лейтенант, с которым в Компьерском лесу мы сражались бок о бок, сразу после того, как я вернулся из Риерты в Хервингемм, отвел меня в закрытый клуб, где собирались сливки общества, – он сдержал обещание, которое дал мне, когда мы лежали в засаде среди сугробов, ожидая искирский патруль. Заметив, что я несколько молчаливее, чем обычно, лейтенант сказал мне:

– Какого черта, Итан?! Эти уважаемые господа и их взгляды не стоят даже твоего ботинка. Пей свой виски и наплюй на них.

– Мне все равно, лорд Чербери. Они смотрят не на меня, а на вас. Это вы пригласили сюда простолюдина, пускай и в форме курсанта полицейской академии.

Он фыркнул в пшеничные усы, ругнулся грубо и громко, нарушая тишину величественных полутемных залов, со стен которых на гостей смотрели портреты премьер-министров прошлых лет, и, наклонившись, доверительно сообщил:

– Они не были там, где были мы с тобой. Не стучали зубами от холода, не закапывали непроснувшихся товарищей в снег, не резали глотки искирам и не жрали последнюю банку тушеной говядины одной ложкой на пятерых. Они ни черта не знают. А потому не имеют права осуждать ни меня, ни тебя, ганнери. В общении с такими людьми стоит лишь соблюдать видимую часть приличий, и никто никого никогда не осудит. Ты не тот мальчишка из бедной семьи, который навсегда сбежал из дому, сказав прости-прощай побоям папаши-пропойцы. Во всяком случае, пока сам не покажешь им это.

Могу заверить, что нынешний глава Апелляционного комитета Палаты лордов был тогда прав. В последующие годы я не раз и не два оказывался в высшем свете, помогая решать проблемы аристократов, и всегда соблюдал правила поведения, которые они так ценили. Порой это спасало от множества проблем, облегчало мою работу и приводило к новым знакомствам.

Как сейчас, например.

В чайной комнате наливали еще и кофе, привезенный откуда-то с юга Малой Плеяды. Он был хорош, и его яркий карий цвет бодрил ничуть не хуже зябкого туманного утра Хервингемма. Через час мы должны были достигнуть Риерты, и я, опустошая вторую чашку, продолжал неспешную беседу с пассажиром палубы «А».

Джейк Осмунд Вильям Третий был уроженцем Конфедерации Отцов Основателей, откуда-то из южных штатов. Он сел в Пьентоне, сразу наполнив палубу первого класса громким, непривычным говором, оглушительным хохотом и внезапными ругательствами, от которых светские дамы демонстративно морщились и смотрели на конфедерата как на дикого фермера.