ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джим Пендантон знал, что умрет. Раненый, загнанный в канал, он остался один против своры псов и гвардейцев Мергена. Старый адмирал успел разорвать нескольких ублюдков из своего «Крушителя», но плакальщик с птичьими глазами оказался быстрее. Нож, перерезавший горло, решил всё. Товарищи ушли, и это было единственной его победой. Я — Итан Шелби. В моей конторе пахнет пылью и безнадегой, а в голове шумят предвестники — тени, которых нет, и голоса, которых не слышит никто, кроме меня. Война сделала со мной то, что не смогли пули искиров. Долги копятся, клиентов нет, и даже дождь, кажется, издевается. Звонок старого приятеля — и на пороге возникает Хенстридж, изобретатель, который умирает быстрее, чем говорит. Его лабораторию обчистили, а вместе с записями исчез прототип аппарата для очистки мотории. Он сулит золотые горы, лишь бы я отправился в Риерту. Но этот город — осиное гнездо, где каждый второй готов всадить нож в спину, и я слишком хорошо это помню.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

До войны с этим мирились, но после нее мир слишком сильно и слишком быстро изменился. С появлением мотории Западный континент стал гораздо ближе, а чужих глаз у вас – больше. То, что раньше казалось далеким, теперь стало довольно реальным.

– Пфф! – Он слишком энергично взмахнул бокалом, и бурбон выплеснулся ему на руку, но Осмунд этого словно и не заметил. – Война! Когда Отцы Основатели помогали вам сдирать бобровые шкурки[31] с искиров, вы не жаловались и не морщили нос! Принимали помощь и просили добавки. Углем, золотом, пулями, кораблями и людьми. А теперь только и делаете, что неодобрительно кривитесь и покушаетесь на нашу, за два последних столетия ставшую традиционной, собственность. В каждой центральной газете обязательно какой-то писака упомянет о том, что у нас следует отобрать негров. А писаки, как мы знаем, пишут лишь то, что одобряет правительство.

– Вам не кажется, Осмунд, что люди не должны быть собственностью?

Он посмотрел на меня с печалью:

– Люди всегда являются чьей-то собственностью. Свобода в нашем обществе лишь иллюзия! Приятная, куда уж деваться, не стану этого отрицать, но иллюзия. Все, начиная от мальчишки-газетчика и заканчивая вашей королевой, – принадлежат кому-то. Родителям, мужу, фирме, армии, прихожанам, церкви, газете, стране, пароходной компании или самому дьяволу! Но им всем дался именно мой чертов раб! Что вы на это скажете?

Я отхлебнул крепкого кофе, посмотрел на бесстрастное лицо негра, стоящего за спиной конфедерата.

– Ваши слова, Осмунд, всего лишь риторика. Не обижайтесь, – попросил я, видя, что он собирается возразить. – То, что вы называете собственностью, – это долг, вера, брак, желание заработать, в конце концов. Свободное решение. Никто не убьет священника потому, что он подал холодным суп. Никто не высечет газетчика за то, что тот собрал мало сахарного тростника. Не поставит клеймо на лоб полковнику за побег с плантации и не продаст жену, точно вещь, на невольничьем рынке.

Мой собеседник вздохнул:

– Полковнику поставят клеймо на лоб за побег с поля боя, а скорее и пустят в этот лоб пулю за, как у вас принято выражаться, столь нестерпимый «поступок»… Старый Свет, черт бы вас всех побрал! Откуда вообще вы берете эти блади-истории? Из газет? Такое не практикуется уже лет сорок. Нет, я, конечно, не отрицаю, выродки есть в каждой стране, и моя в этом смысле ничуть не лучше вашей. Где-нибудь в Айвори[32] , на границе с Мертвой пустыней, каких только людей не встретишь. Есть и те, кто обращается с рабами хуже, чем с собаками. Там дикий край, пограничные земли, и всякое случается.

Я хмыкнул. Люди вечно пребывают не в здравом уме и творят глупости. Для конфедерата убить чернокожего так же просто, как пристрелить животное. За людей их там вообще не считают.