ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Перед нами «Три дня Индиго» — второй том саги об изменённых, наследующий «Семи дням до Мегиддо». За обложку спасибо Алексею Андрееву, мастеру, придумывающему целые миры. Три дня Индиго Сергей Лукьяненко Перед нами «Три дня Индиго» — второй том саги об изменённых, наследующий «Семи дням до Мегиддо». За обложку спасибо Алексею Андрееву, мастеру, придумывающему целые миры. ==================== Часть первая. Глава 1 Часть первая. Глава 1 Глава первая Обычно я на ночь плотно задёргиваю шторы. Не люблю, когда лунное кольцо светит в глаза. Но эта ночь была слишком хорошей. Дождь прошёл и кончился к полудню: тёплый дождь в последний день марта. Воздух был в самую меру прохладным, так, чтобы можно было всю ночь лежать без одеяла и лишь под утро укрыться. Поэтому я оставил окно распахнутым, смотрел на потолок, где бегали тени от фонарей, слышал редкий гул машин, шаги и голоса запоздавших прохожих. И разговаривал с Дариной. — К нам сегодня привезли девочку, — рассказывала она. — Большая уже, четырнадцать лет. Спрыгнула с балкона пятого этажа, вся поломалась. Я поморщился, спросил: — Дурында. Из-за несчастной любви, конечно? — Нет. Чтобы стать Изменённой. Мне кажется, её могли и люди вылечить, позвоночник цел. Но родители не выдержали, привезли к нам. — Такую взрослую? — Мы берём и в этом возрасте. Если иного выхода нет. А она сказала, что спрыгнет снова или выпьет отраву, если её не возьмут. — Взяли? — Да. — И… что? — Пока жива. Дня через два будет ясно, как сработал мутаген. — А ты уже

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Прошла целая группа китайских туристов, фотографирующих ночные улицы. Гид что-то певуче им рассказывал. Центр, даже после полуночи народ гуляет…

Над головой сияло лунное кольцо. Наш бедный спутник, разваленный Инсеком на фрагменты, вращался вокруг планеты в виде пояса астероидов. Среди мелких и крупных обломков плыл угловатый осколок — Селена, самый большой кусок прежней Луны. Где-то на нём было место посадки «Аполлона-11», но американцы утверждали, что в процессе разрушения Луны историческое место было утрачено. Не знаю, как так вышло, если с Земли смотреть — так все кратеры на месте, поверхность казалась не сильно повреждённой. Селена походит на широченный конус, вырезанный в Луне поворотом исполинского лезвия и навечно обращённый к Земле основанием.

Со спутников снимали обратную сторону Селены. Там неровным багровым шаром светится остывающее ядро, расползшееся, раскинувшее застывшие каменные острия. Красиво и жутко.

А ещё где-то там космический корабль Инсека.

Я на нём был.

Жаль, что ничего не видел, кроме одного-единственного коридора и полудохлого пришельца…

Шёл я по Тверскому бульвару, идти тут всего ничего, и минут через десять собрался завернуть перед МХАТом в Шведский тупик.

Тут меня и окликнули с бульвара — в очень знакомой манере.

— Друг мой, друг мой юный, дорогой!

Я остановился и увидел спешащего ко мне от памятника Есенину человека, одновременно нелепого и трогательного. Андрей, литературный бомж, кочующий между памятниками поэтам, оделся по погоде и даже с некоторым шиком: почти чистые бермуды, яркая рубаха с закатанными рукавами, повязанный вокруг шеи пёстрый платок. Немного портило впечатление то, что он был босиком и что ему стоило бы постричься с год назад.

Но поэтам и душевнобольным такие мелочи простительны.

— В городе вялом и старом — лица молодого лезвие! — воскликнул бомж. — Словно в дурмане пьяном слово услышать трезвое!

— Здравствуйте, Андрей, — сказал я. — Как ваши дела?

— Дела? Дела? — забормотал бомж, озираясь. — Говорить ты хочешь об этом? Какие дела могут быть у голоса мёртвых поэтов?

— С лутом хорошо? — терпеливо спросил я.

Андрей потряс головой, будто выбрасывая из неё рифмы-паразиты. Сказал уже спокойнее:

— С лутом хорошо, без лута плохо. А как у вас дела, добрый друг мой?

— Всё в порядке, — ответил я. — Надо заглянуть в Комок.

— Не люблю Продавцов, — вздохнул Андрей.

— Именно Продавцов, не Инсеков? — полюбопытствовал я.

— Всё это договор, договор зверей окраски разной[1], — бомж хихикнул. — Пойду я к Серёже, посижу до утра, почитаю ему… А вы приходите на новоселье! Там, дальше по бульварам! К Володе я пойду, к Высоцкому. Пил он ещё больше Есенина, но надрыв у него другой, деятельный.