— Ты сам этого хотел, - сказал Локи. - Думать раньше надо было. Сейчас будет немного больно - введу иголочку…
— Уй! - дернулся я.
— Все-все. Теперь не шевели рукой, дай закрепить повязку… Вот так…
— Как я этой рукой печатать буду? - спросил я.
— Осторожно и медленно, вот как. Времени предостаточно, можно набить одним пальцем… Посмотри-ка на экран.
Я поглядел на экран.
— В верхнем углу часы. Отсчет времени пойдет с момента, когда тебе и Митре будут объявлены темы для стихосложения.
— А они что, разные? - спросил я.
— Увидим. У каждого из вас ровно полчаса времени. Кто не представит свое стихотворение за этот срок, автоматически считается проигравшим. Готов?
Я пожал плечами.
— Значит, готов.
Локи вынул мобильный и поднес его к уху.
— У вас все работает? - спросил он. - Отлично. Тогда начинаем.
Сложив телефон, он повернулся ко мне.
— Время пошло.
На экране ноутбука возникли два прямоугольника. Над левым было слово "Митра"; над правым "Рама". Потом внутри прямоугольников стали по одной появляться буквы, словно кто-то печатал на машинке. Митре досталась тема "Комарик". Моя звучала так - "Князь Мира Сего".
Это было удачей, потому что Тютчев, связь с которым я уже ощущал, мог многое сказать по этому поводу.
Проблема заключалась в том, что словесные оболочки всех моих мыслей стали удивительно убогими и однообразными: албанский был совсем молодым, но уже мертвым языком. Впрочем, проблему формы предстояло решать позже - сперва надо было разобраться с содержанием, и я погрузился в созерцание открывшихся мне горизонтов духа.
Я не узнал ничего интересного про жизнь девятнадцатого века. Зато я сразу понял, что означало известное тютчевское четверостишие "Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить". Как оказалось, поэт имел в виду почти то же самое, что создатели моей любимой кинотрилогии "Aliens".
В фильме эффективная форма жизни зарождалась внутри чужого организма и через некоторое время заявляла о себе оригинальным и неожиданным способом. В российской истории происходило то же самое, только этот процесс был не однократным, а циклично-рутинным, и каждый очередной монстр вызревал в животе у предыдущего. Современники это ощущали, но не всегда ясно понимали, что отражалось в сентенциях вроде: "сквозь рассыпающуюся имперскую рутину проступали огненные контуры нового мира", "с семидесятых годов двадцатого века Россия была беременна перестройкой", и тому подобное.
"Особенная стать" заключалась в непредсказуемой анатомии новорожденного.






