Взяв этих, я не смогу взять тех, и они найдут новых исполнителей.
— Отложи сие до лучших времён, Никитка, — Пётр Алексеевич тяжело дышал. — Бери, кого можешь взять, и тряси. Ныне главное — дело наше сберечь, а там, глядишь, и случай будет, поквитаешься. Обо всём Аннушке доложишь, коли я уже… не смогу твой доклад принять.
— Среди них есть колеблющиеся. Я мог бы привлечь их…
— Действуй… вице-канцлер. На то и чин тебе даден, и власть немалая. Ну, ступай… с богом.
У Кузнецова помимо воли защипало под веками: что бы там ни было, а юдоль земную покидал выдающийся государь.
Надо же, а ведь думал, что камень плакать не способен.
* * *
— Помнишь, что мы на сей год затевали?
Ни в его голосе, ни во взгляде не было суровости. Одно сожаление.
— Очаков, — Раннэиль нашла в себе силы чуточку растянуть губы в печальной улыбке. — Распечатать устье Днепра для флотилии Сенявина. Затем при удаче развивать наступление в направлении Бессарабии. Флоту иметь стоянку в Херсонесе. А далее… там уж как бог даст, Петруша. Мы готовились и к доброму исходу, и к худому…
— На цесарцев не надейся, Аннушка. Быть им битыми. Они сразу мира у султана запросят, нам о том ни слова не сказав. Действуй по своему разумению… А всё-таки я успел… Может статься, то главное успел сделать, для чего рождён был. Одного не успел — увидать, как сынки наши растут… Тебе всё оставляю, чтобы ты им передала в должное время. Ноша тяжкая… За то виноват перед тобой.
— Я выдержу, — едва слышно прошептала Раннэиль.
— Знаю. Но всё равно — прости.
— И ты меня прости, любимый, если что было не так…
…А по углам давно уже шушукались: «Феофан здесь… Царя соборовали… Лекари бегают, как угорелые… Всё зря, к утру, видать, отмучается…» Так оно и было — с той лишь разницей, что Раннэиль точно знала отмеренный срок. И этот срок заканчивался.
— Детей позови, — совсем уже тихо сказал Пётр Алексеевич. — Проститься хочу.
Дети и так не спали, разбуженные нехорошей суетой. Сидели, уже одетые, в соседней комнате, толком ничего не зная и продолжая надеяться. Но, когда в дверях появилась Раннэиль, взволновались донельзя, разом притихли, застыли.
— Пойдёмте, детушки, — сказала альвийка — совершенно безнадёжным тоном. — Батюшка зовёт вас.
Может, мальчишки по малолетству и не сразу уразумели истинный смысл её слов, но шестнадцатилетняя Наташа побелела, как мел. Она поняла всё.
Чуть позже стало видно, что всё понял и Петруша. Едва переступив порог, он словно споткнулся. Побледнел, и опрометью бросился к отцу. Не плакал, нет. Только, прижавшись, мелко задрожал.
* * *
Голоса. Несколько голосов. Тревожные, испуганные, злые…
— Его высочество великий князь Пётр Алексеевич прибыли.
— Всё ли готово?
— Всё. Как только император испустит дух, тут же, никому ничего не объясняя, сменим охрану дворца.






