ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опять берусь за историю, сочинённую мной в 2017-м. Попаданцы здесь необычные. Это не современные люди, очутившиеся в магии или в давних временах, а гости из волшебного мира, заброшенные в 1724 год от Рождества Христова. А именно — они ступили на эту землю двумя годами раньше и по старой повадке начали охотиться на людей. Но здешние жители такое поведение не оценили. И к Петру Первому, которому по нашей летописи оставалось жить около года, пришли под крыло лишь жалкие крохи нескольких знатных альвийских родов — с их воинами, ремесленниками и рабами. Альвам необходимо приспосабливаться к жизни, где нет магии, нет могущества, нет бессмертия. Где есть огнестрельное оружие и линейные порядки боя, а Россия только недавно, после долгого упадка, снова стала великой державой...

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Богу двуногого скота? Но даже люди не поклоняются богам своих коз и овец!

— Сын!

Отец гневался, и это всегда было страшно. Даже сейчас.

Благословенный упал на колени и склонил голову.

— Мы были бессмертны лишь потому, что это позволяли наши боги, — голос отца внезапно окреп. — Я открываю тебе тайну раньше положенного срока, чтобы предостеречь тебя от совершения непоправимой глупости. Я не открыл бы тебе ни эту тайну, ни своего разрушающегося лица, если бы ты был способен без этого уразуметь всю глубину катастрофы, постигшей наш народ… Мыбыли бессмертными, сын, но более таковыми не являемся. Благодать богов не осеняет нас. Теперь мы такие же смертные, как те, кого ты в непомерной гордыне именуешь двуногим скотом. А ведь они тоже творения богов, как и мы. Ты ведь знаешь, что порой родители почему-то отдают свою любовь лишь одному ребёнку, обделяя прочих своих детей. Людям всего лишь не повезло.

— Но это тоже было тайной, ведомой лишь Высшим из Высших… Почему, отец?

— Потому что с богами не спорят, — ответил старик. — Если они выделили нас среди прочих своих творений, значит, так было справедливо. Теперь всё иначе.

Воин так сжал кулаки, что не только костяшки пальцев побелели, но и ногти впились в ладони, раня их.

— Поклониться богу этого мира, богу людей… Припасть к подножию его престола, вымаливая толику благодати… — просипел он, едва сдерживая слёзы бессилия. — Что если его справедливость такова, как и справедливость наших богов? Что если люди этого мира — его возлюбленные дети?

— Если это так, мы исчезнем, — прозвучал женский голос. Ровный, без признаков какого-либо движения души. И — надтреснутый, как у презренной людской старухи.

«Мать!»

Смотреть на руины её некогда прекрасного лица не было никаких сил, и блегословенный, наконец дав волю слезам, припал к её ногам, целуя драгоценный шёлковый подол платья.

— Мать…

— Не надо плакать, мой мальчик, — пусть и надтреснутый, но всё ещё любящий, голос наполнился нежностью. — У нас с отцом была вечность. У нас есть ты, наш последний выживший сын. У нас ещё есть немного времени, чтобы порадоваться твоим детям. Разве это не справедливо?

— Это несправедливо! — вскричал он, рыдая и поливая слезами расшитые туфельки матери. — О, мама, если бы ты только знала, как это несправедливо — расставаться с вами!

— Терять родителей больно, — со вздохом проговорил отец, и добавил загадочно: — Уж кому это знать, как не нам… Встань, сынок. Встань и выслушай нашу волю… если она для тебя ещё что-то значит.

Слова отца были обидны, но воин стерпел. Как творения не спорят с богами, так и дети не должны спорить с родителями. А он и так сегодня провинился.

— Мы с матерью посылали гонцов к правителям этой страны и получили ответ, — голос отца снова возвысился до своего прежнего величия.