Стрелами бьют! Нурманы пока стоят, но… И тут шум битвы изменился. Воплей стало больше, а грохота и лязга — меньше. — Уже не стоят! — бешено выкрикнул Владимир. — Гри-идь! За мной! На ворога!!! И гикнув, погнал между шатров туда, где звенели мечи. Гридни, попрыгавшие в седла, полетели вслед за князем. Всадники Путяты — за ними. Пять тысяч лучших воев Владимира устремились навстречу трем тысячам прорвавшихся гридней воеводы Артёма. А за Владимировой гридью, бегом, немногим отставая от конных, три тысячи пеших свеев под водительством ярла Дагмара. Воинская удача переменчива. Только что киевляне резали разбегающихся северян, и вот уже их самих теснят и давят превосходящие силы Владимира. Увидев надвигающуюся массу конницы, Артём еле успел перестроить своих. Да и то не всех. Вырвавшиеся вперед, увлекшиеся резней оказались слишком далеко от своих — и слишком близко от вражьего наката. Пять тысяч владимирских стоптали их, не заметив, и налетели на киевлян. По счастью, меж шатров и костров им было не разогнаться. В чистом поле удар этот был бы много страшней. Киевляне оборонялись умело: спин не показывали, держали строй, те, что оказались в тылу, вставали на стременах и били стрелами поверх голов своих. Пока колчаны не опустели, киевляне держались. Когда опустели — стало худо. Подоспели свеи, нурманы надавили с тыла. Зажали Артёмовых воев со всех сторон. Всадники Путяты отогнали легкую конницу. Петля затянулась. Артём понял: они попались. Надо прорываться. Но как? Скандинавская пехота давила с трех сторон, конная гридь Владимира наседала с четвертой. Славка устал. И жеребец его тоже устал. Забрызганные чужой кровью, конь и всадник больше не искали чужих жизней, а старались лишь уберечь свои. От Славкиного десятка осталось четверо. Среди этих четверых был друг Антиф. Они умело прикрывали друг друга и постепенно пробивались туда, где синел в лучах утреннего солнца прапорец воеводы Артёма. Там сражались лучшие из дружины. Туда рвался сквозь смешавшиеся ряды своих и чужих князь Владимир. Привставая на стременах, Славка видел его очень хорошо: быстрого, обоерукого, в простом круглом шлеме и забрызганном кровью панцире. Княжье алое корзно прикрывало широкий круп саврасого коня. На нем кровь была незаметна. Вокруг Владимира, умело ограждая его щитами и остриями копий, бились ближние дружинники, однако, будь у Славки стрела, он бы попробовал достать новгородского князя. Стрелы давно кончились. Боевой задор — тоже. Славка уже понимал: победа им не светит. Слишком много врагов, слишком они сильны. Всё, чего он хотел, — прорваться к брату и биться с ним рядом. И умереть — если придется. Разбойник отпихнул грудью чужого коня, чей всадник ничком лежал на конской шее.

Об этой истории
Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? Язычник Александр Мазин Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? ==================== Предисловие автора Предисловие автора Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду. Почему? Страшно. Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, — образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых — историков и филологов — только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного — любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьн





