И задал: — А что же брат твой Ярополк? Что — он? Владимир глядел на Артёма несколько долгих мгновений… И наконец произнес: — Мой брат Ярополк мертв. Не от моей руки, но по моему попущению. И сразу вскинул руку вверх, упреждая нарастающий ропот: — Не я первым пролил братскую кровь! — крикнул он. — По нашей варяжской Правде я вправе спросить за нее! И я спросил. И если кто сочтет, что не по Правде, а по произволу сажусь на киевский стол, то пусть скажет о том! А я — отвечу! — Теперь никто не станет с ним биться, — сказал ярл Дагмар, немного понимавший по-словенски, своему старшему кормчему Олле. — Этот воевода сослужил ему хорошую службу. Интересно, сколько Добрыня заплатил его отцу? Никто не принял вызов. Дружина растерянно молчала. Владимир неторопливо вернул мечи в ножны. Наклонился, поднял клинки Артёма и вручил их хозяину. — Благодарю и принимаю! — произнес он в полный голос. — Служи, воевода, мне так же верно и доблестно, как служил отцу моему и брату! — И вполголоса, так что слышал только Артём: — Я этого не забуду, Артём Серегеевич. Никогда. * * * Дальше все было просто. Большая часть дружины присягнула Владимиру вслед за воеводой тут же, во дворе терема. Немногие (среди них был и Варяжко) служить губителю Ярополка не пожелали. Их никто не стал удерживать. В тот же день они покинули город. На вече, которое собирали вместе Добрыня и Волчий Хвост (за последним спешно отправили гонца), явных недоброжелателей нового князя не было. Прошло все гладко. Владимир, в той же белой рубахе (знак доверия), с непокрытой головой, дивно похожий на отца, ратовал за старых богов и Древнюю Правду — и народ его принял. Даже христиане. Потому что ошую от Владимира стоял христианин воевода Артём. И вечером на пиру Артём тоже сидел от Владимира по левую руку. Выше дядьки его, воеводы Добрыни, который, впрочем, не обижался чужому почету, а, напротив, всячески выказывал Артёму свое расположение. Зато Артёму совсем не понравилось, что одесную от князя сидел боярин Блуд. Не нравилось это не одному Артёму. Кривили рожи и приглашенные к княжьему столу нурманы: Дагмар, Сигурд, Торкель. Один лишь юный Олав Трюггвисон сиял. Владимир сделал ему воистину княжеский подарок: три больших драккара. По другую сторону княжеского стола, напротив викингов и Владимировых гридней, разместились лучшие люди Горы. Купцы и бояре, пришлые и коренные. Особняком — старшина ромейского подворья. Этот всех затмил богатством подарков. Боярин Серегей расположился напротив Добрыни. Однако они почти не разговаривали. Все было проговорено до пира. Сергей тоже получил подарок: изрядные налоговые льготы на севере. И очень полезные контакты в Упсале. Взамен — обещание поддержать молодого Олава. Обещание было дано с легкостью: мальчишка Сергею понравился.

Об этой истории
Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? Язычник Александр Мазин Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? ==================== Предисловие автора Предисловие автора Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду. Почему? Страшно. Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, — образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых — историков и филологов — только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного — любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьн





