— Ну пошли… заходи в дом, — смерил меня взглядом Афанасий Никитич.
Обшоркав сапоги об половик и перекрестившись на иконы, да оглядев всю обстановку в горницу, прямо-таки кричащую о прошлом владельца, я уселся на лавку под выжидательным взглядом Афанасия Никитича. Некогда он крутился в театральных кругах, подвизаясь сперва плотником и малюя декорации, попутно играя роли «кушать подано», а потом дорос и до антрепренёра, кочуя по провинции с переменным успехом.
Каких бы то ни было высот не достиг, но сколотил к преклонным годам некоторый капиталец и осел на родине, купив хороший дом и обставив его небедно, но несколько эклектично. Быстро заскучав в своём сорочьем гнезде, Афанасий Никитич (Афанасий Никитин на афишах) не стал возвращаться на сцену, но принялся водиться с людьми разной степени авантюрности, не опускаясь, впрочем, до прямого криминала.
Пользуясь колоссальными и подчас весьма необычными связями, полученными за годы скитаний, он оказывает услуги то мелким дельцам, и то и всевозможным радетелям за народ. С авантюрной своей жилкой, сидеть на жопе ровно антрепренёр не может, да и не хочет, но и кочевая жизнь в преклонном возрасте уже не выглядит так привлекательно. А так он вроде и щекочет себе нервишки, чувствуя себя нужным, но и не удаляется далеко от печи.
— Владимир Алексеевич привет вам передавал, — своим голосом сказал я, и Афанасий Никитич сощурился, склонив голову набок.
— Никак Егорка?
— Он самый, Афанасий Никитич.
— Эх! Хар-рош, чертяка! Ну, рассказывай… — он жадно подался вперёд, — да не боись! Племяшка аккурат в Москву поехала, тётку навестить, а ты, значить, из Москвы к нам, хе-хе!
— Хотя погодь, — остановил он меня, — давай-ка помоешься сперва, а то вот ей Богу, псиной от тебя какой-то… А потом уже не торопясь, за самоварчиком и поговорим. Баньку я растапливать не буду, уж не обессудь, так помоешься.
Сняв парик и усы, я отмылся в корыте, пока услужливый хозяин поливал меня.
— На-ка вот покамест, — дал он мне чистую одёжку из своих запасов и захлопотал, накрывая на стол, — Не обессудь, пища у меня самая простая, холостякую. Щец коли захочется, так я в трактире и поем, а то и в гости напрошусь, хе-хе!
Нарезая ветчину и хлеб, он всё оглядывался на меня, весь расплываясь в предвкушающей улыбке.
Рассказывая ему за едой свои приключения, я иногда показывал в лицах то филеров, а то и свои с дядей Гиляем шуточки с условными знаками, што особенно понравилось хозяину дома. Хохотал он почти беззвучно, но до слёз и мотания головы.
— Сильны… — протянул он, вытерев слёзы.
— Так што, — посерьёзнел он, — из России совсем уходите?
Жму плечами неловко, и на некоторое время воцаряется тягостное молчание.
— Жаль… очень жаль. Впрочем, — тряхнул он плечами, виноватить вас не буду, да и не могу. Да… история.






