ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ничего не нашлось. Нет описания. Нет автора. Нет названия. Только тишина. И пустой лист. Ничего. Всё. Спартак Валерий Александрович Гуров Ничего не нашлось. Нет описания. Нет автора. Нет названия. Только тишина. И пустой лист. Ничего. Всё. ==================== Пролог Пролог 8Пролог Карта, перемещения войск, локации и пр. будут меняться и отображаться от главы к главе Ублюдки шли хоронить меня. Я чувствовал, что мне не хватит сил отступить или развязать драку. Несколько минут назад враг выскочил, как черт из табакерки и ударил из пзрк, когда мы летели на вертушке на низкой высоте. Вертолёт пролетел ещё с километр и упал. Хорошенько трухнуло, рвануло и я думал, что на этом все… Теперь же я не чувствовал чудовищной боли, тело восстановилось, собравшись по кускам. Происходящее вокруг виделось отчетливо. Я не мог понять, откуда на мне взялся шерстяной плащ пурпурного цвета[1]. Под плащом железный панцирь. На ногах башмаки, заправленные рваными тряпками. Поножи из железа. Их было пятеро. Высокие, крепко сложенные, укутанные в лохмотья, вооруженные. Я разглядел главного. Смуглая кожа, длинные волосы, лицо в грубых шрамах, тяжелый взгляд. Большой нож вместо автомата в ножнах на поясе. В левой руке утырка мешок, пропитанный кровью. Я сглотнул, стиснул зубы — животные… Остальные тоже без автоматов… За спинами приближающейся ко мне группы в небо подымались столпы дыма. Похоже, что покрошили ещё ребят. Пятерка подошла ко мне вплотную и остановилась. Главный скрестил руки на груди. Я уже

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вот только с другого выхода их уже поджидали Крат и Галант.

Началась драка. Я перехватил гладиус и бросился на застывшего у стены латиклавия, который в отличии от Гая Тевтония, разгуливавшего по палатке в тоге[1] успел облачиться в полное военное обмундирование. Голову его защищал шлем монтефортино[2], на тело был одет мускльная лорика[3], левую ногу защищал единственный понож[4], на поясе висел ремень-балтеус[5] с бронзовой накладкой. В руках трибун держал пугио. Он быстро смекнул, что на кону стоит его собственная жизнь и с трудом, но отразил мой первый выпад, нацеленный ему в горло. Следующим ударом свободной руки я врезал ему в пах. Он загнулся и жалобно застонал. Я приготовился добить поверженного врага, но боковым зрением увидел летящий в мою голову табурет, прикрылся локтем. Трибун, с которого слетел шлем, бросился к столу, на котором лежал легкий пилум[6] и запустил им в меня. Наконечник просвистел в двух пальцах от моего плеча и пилум безучастно повис в шкуре палатки. Я заметил, что трибун смотрит мне за спину.

— Прикончи его! — заверещал он.

Сзади меня вырос горе-воин, кидавший табурет, вооруженный гладиусом. Вдвоем, они попытались оттеснить меня к краю палатки, лишить маневра. Отступая, я перевернул стол, используя столешницу в качестве оборонительного заграждения. В разные стороны полетели чашки, свечи с подставками, тарелки, по полу разлилось недопитое вино. Надо признаться, эти двое знали с какой стороны держаться за меч и ничуть не порочили свои сословия всадников[7]. Единственное, о чем я сожалел сейчас, что вместо привычного боевого ножа в моих руках оказался гладиус, имевший совсем другой центр тяжести, иначе лежавший в руке, по-другому реагировавший на движения. К новому клинку следовало привыкнуть, а навыки Спартака распространялись на мышечную память со скрипом. Но где еще, как не в бою следовало приобретать новый опыт? Видя, как замешкались оба мои визави, я уперся в перевернутый стол и резко ударил по столешнице ногой, вместе со столом оттолкнув от себя одного из нападавших. Он отшатнулся, не устоял на ногах, завалился на пол, придавленный увесистым столом.

Второй по инерции отскочил ко входу. Окажись нападавший самую малость расторопнее, он бы получил шанс бежать, вызвать в палатку подмогу или, по крайней мер, сохранить себе жизнь. Однако я одним прыжком оказался у выхода и пригвоздил врага лезвием гладиуса к земле. Лорика, одетая на бедолагу на поверку оказалась совсем непрочной.

Рут точным ударом пилума раз и навсегда пресек попытки выбраться из-под стола незадачливого противника. Гопломах, разобравшийся с остальными офицерами, выпрямился и с высоко поднятым подбородком смотрел на меня, а затем провел кончиком гладиуса по своему языку.