Он одного из номером своего расчета, правильного Нестеренко, с разрешения командира своего взвода, отправил перед налетом в деревню, найти чего-нибудь поесть и тот пока не вернулся. «Интересно, как он там, живой?», — как-то совсем без эмоций подумал я и тут, чуть ли не мне на голову, свалился этот самый Нестеренко, запыхавшийся от быстрого бега. Спрыгивая, он прикладом карабина больно заехал мне под ребра, и я не сдержался и от всей души обложил правильного матом. Было он сделал очень больно, и Надыр-Насыр ткнул его локтем в бок: — Ты давай осторожнее!
А я поглаживая болящий и ноющий бок встал. Рядом со мной радостно и в тоже время еще полностью не отойдя от испуга и пережитого страха, скороговоркой тарахтел прибежавший правильный: — От, блин, попал, так попал! Деревня горит, думал совсем каюк мне, кругом воронки!
Я давно заметил, что многие люди, после пережитого ими страха становятся чересчур говорливыми. «Деревня горит» рассказывая взахлеб о своих переживаниях, начал осматриваться и тут же опять присел, так как с запада снова нарастал шум. Выглянув за бруствер, со злостью подумал: «Опять „Лаптежники“! Ну сколько можно, япона мать!», и ноги сами меня понесли к танку. Уже поставил ногу на гусеницу, чтобы забраться на МТО, как Коля схватил меня за рукав и потащил под танк, там оказалась уже выкопанная щель, в которой нахохлившись как куры на насесте расположился мой экипаж и еще пара артиллеристов.
— Мать моя родная, когда это вы успели?
— Начали еще вчера, да бросили… Понадеялись на броню, а сегодня, когда чуть штаны не испачкали, решили что так надежнее. Еще и артиллерия помола, — он кивнул на двух пушкарей.
Не успел Тихонов закончить свой монолог, как над головой появились «Юнкерсы» две девятки, и одна из них сразу же начала штурмовку нашей позиции, другая ушла куда-то в наш тыл. Казалось, что эта с#ка падает прямо на тебя. Оглушительный рев мотора, выматывающий всю душу вой сирены, плюс вист авиабомб, гнетущее ожидание и разрыв намного мощнее чем от снаряда.
Завертелась карусель. Натужный рев мотора самолета, выходящего из пике, совпадал с очередной сиреной, срывавшегося в пике следующего пикировщика. От взрывов вздрагивала земля. И эта какофония — взрывы, взлетающая земля, вой, рев, опять взрывы — продолжалась, пока вся восьмерка не отбомбилась и не направилась «домой». Голова ничего не соображала, только вся моя сущность хотела скрыться, спрятаться, стать маленькой птичкой и улететь далеко-далеко от этой проклятой войны. Сейчас во мне возникало трудно контролируемое желание — выскочить из под танка и бежать, бежать, куда глаза глядят, но приходилось огромным усилием воли давить этот позыв. Но взрывы еще звучали и звучали, один за одним со стороны моста. Туда улетела вторая восьмерка.






