ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Меня зовут Арсений Тропарев, я сирота из приюта, и я только что ступил в особняк Мещерских под руку со своей опекуншей. Мороз на улице, тропики в зимнем саду, а в зале — сотни глаз, которые ощупывают меня, как товар. Княгиня окинула взглядом и отпустила: «Ступайте к молодежи». Иди, мальчик, развлекай их. Развлекать приходится картами. Кадет Граве решил, что приютский выйдет без штанов, а вышло — у меня двести рублей на столе и право загадать желание победителя. Только колода у седого банкомета не простая, и пажи уже точат зубы, и Лиза Голицына смотрит на меня, как на говорящую зверушку в клетке. Воротник душит. Но игра началась.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И тут же раздался ее голос. Лиза. Протиснулась почти к самому сукну, прижала веер к губам:

— Играет, смотрит, как генерал на плацу… ах, душенька, это упоительно. Как он показывает зубки.

На долю секунды наши глаза встретились. Она вспыхнула — не смущением, восторгом зрительницы у клетки. И отвернулась к подруге, что-то жарко зашептав.

Воздух загустел. Духи, пудра, воск, пот, дыхание полусотни тел разом. Воротник вдавился в горло.

«Душно».

И накатило — резко.

«Лучше бы драка. В драке все просто: вот враг, вот свои, бей и не думай. Лучше бы я сейчас по льду Обводного бежал, с волокушами. Мороз в рожу, наст под полозьями скрипит. Там все честно. Там я знаю, кто я».

А тут?

Я обвел их одним взглядом — кадетов, пажей, барышень, стариков. Шепчущихся, улыбающихся, прицельно оценивающих.

«Свой среди чужих», — мелькнуло.

Но мысль я поспешно загнал глубоко в подсознание. Не сейчас.

Вновь прошел кон, мы с Граве проиграли, и я вернулся к своим.

Он приподнялся, было видно, что ему требуется выместить злость, и тут, конечно, я. Бедный сиротка. В прошлый раз вывернулся, а сейчас?

— А вы вообще как предпочитаете играть, господин Тропарев? По-крупному слабо? Или в приюте крупнее семишника не видали?

Зал притих, ожидая, как я вывернусь.

Я посмотрел на Граве с теплой, благодарной улыбкой.

— А вы, господин Граве, как в самую душу глядите.

Уголки его губ дрогнули — он не сразу понял, в какую сторону я свернул.

— У нас в приюте, — вздохнул я мечтательно, будто вспоминая что-то светлое, — крупнее семишника ничего, конечно, не водилось. Семишник — это уже праздник. А если еще и корка хлеба так это уже Рождество. А коли с салом — так и вовсе светлая Пасха. Помолишься, бывало, ляжешь спать сытый и уже думаешь: вот оно, жизнь удалась.

В кольце вокруг стола кто-то фыркнул. Кто-то — нет.

Полковник с медалями отчетливо хмыкнул в усы.

Лиза опустила веер на полпальца и посмотрела на меня уже иначе, словно зверь взглянул на нее в ответ.

«Кушайте, барышня. Не обляпайтесь».

Я повернулся обратно к Граве.

— Так что вы правы абсолютно, господин Граве. Где нам крупнее семишника. Какой уж там штосс на ассигнации. Я ж и сел только потому, что вы пригласили. Из уважения к мундиру.

Граве сжал челюсти. Он чувствовал, что его как-то обдурили, но не понимал где. Я ведь со всем согласился: со всем, полностью. Еще и унижаться начал.

«Я с приюта, я голодал, я в дурака на сухари играл. Все так. А смешно тебе с этого? Зал-то слышит. Видит, как ты, при мундире, при папеньке, который тебе и жалованье шлет, и долги покрывает, насмехаешься над сиротой за корку хлеба. Ну-ну. Смейся».

Старики у ломберного стола переглянулись. Один из них, седой, с орденом на лацкане, чуть качнул головой — не в мою сторону. В сторону Граве.

— А впрочем, — повел я плечом. — Один кон, господа. На чистую удачу.