ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Меня зовут Арсений Тропарев, я сирота из приюта, и я только что ступил в особняк Мещерских под руку со своей опекуншей. Мороз на улице, тропики в зимнем саду, а в зале — сотни глаз, которые ощупывают меня, как товар. Княгиня окинула взглядом и отпустила: «Ступайте к молодежи». Иди, мальчик, развлекай их. Развлекать приходится картами. Кадет Граве решил, что приютский выйдет без штанов, а вышло — у меня двести рублей на столе и право загадать желание победителя. Только колода у седого банкомета не простая, и пажи уже точат зубы, и Лиза Голицына смотрит на меня, как на говорящую зверушку в клетке. Воротник душит. Но игра началась.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У стены — кровать, железная, панцирная, с провалившейся сеткой. На ней грудой лежало тряпьё. Пол загажен, в углу — куча битой посуды, тряпья, объедков. Ни души и здесь.

Я прислушался, голоса только из одной комнаты. Больше нигде — ни храпа, ни шороха, ни второго разговора.

Прошёл дальше, вторая комната — проходная, пустая, только сор да рухлядь. Потом еще одна и еше и вот впереди долгожданная дверь.

Я подобрался к косяку — не вплотную, а сбоку, в тень и снова достал осколок и повернул.

Отразилась комната: посредине стол, бутылки, хлеб. На нем мой саквояж и вещи.

Мужиков четверо.

Двое дальних — за столом, спиной к стене, лицом к двери. Один здоровенный, в оспинах — тот, что держал меня в лавке. Второй помельче. Возле них, на лавке под окном, — нож и старый револьвер. От рук не близко, но дай время — дотянутся.

Самый ближний ко мне, сидящий вполоборота сбоку от двери, резал хлеб.

Хвата определил сразу он развалился во главе стола спиной к простенку. Волосаты с черной бородой с перебитым ухом. Вот как раз перед ним и лежали деньги и саквояж. А в углу, брошенная, — моя трость. Деревяшка. Никто на нее и не глянул.

Я убрал зеркальце, и перехватил револьвер.

Забренчали монеты. Считали, делили.

— … так, — гудел ленивый бас. Хват. — Половина нам, а половина — греку.

— Половину греку⁈ — вскинулся кто-то. — Жирно!

— За то, что навёл, — отрезал Хват. — Кабы не он — сидели б мы без этого барыша. Уговор такой был: он наводит, мы берём, барыш пополам. Уговор есть уговор.

А потом другой голос — сиплый, с ленцой:

— С деньгою то ладно. А с мальцом как? Уговор был — мальца в расход. Грек про то спросит.

— Да и хер с ним, — лениво бросил Хват. — Скажем — не срослось. Убёг, дескать, скользкий оказался. Спирос сам писал: скользкий ухо востро держите. Вот и вышло — держали, да не удержали. Товар взяли? Взяли. Ему отслюним? Отслюним. Получит — и заткнётся.

— Не заткнётся, — упрямо возразил сиплый. — Ты Спироса не знаешь, Хват. А я знаю. Я с Козырём хаживал, а он с греком иногда дела вел. Спирос — он такой не любит, когда не до конца. Осерчает — и до Москвы дотянется, была б охота.

— В Питере пущай серчает, — хохотнул Хват. — Тут ему не Питер, понял Кувырла!

— А ты не хохочи. Я грека знаю. Не простит он.

Я стоял в тени, у косяка, и внутри у меня всё сложилось. Да и Кувырла царапнуло в голове, и я вспомнил рассказ Рябого, что бы у Козыря такой, а потом как сломалось в Москву убег. И прибежал сюда, на Хитровку и под Хвата.

«Тесен мир. Ох, тесен».

Пора, нельзя больше ждать. Пять патронов их четверо. Впритык.

Опасны дальние — у них под боком железо. Дай им миг — конец.