У стены — кровать, железная, панцирная, с провалившейся сеткой. На ней грудой лежало тряпьё. Пол загажен, в углу — куча битой посуды, тряпья, объедков. Ни души и здесь.
Я прислушался, голоса только из одной комнаты. Больше нигде — ни храпа, ни шороха, ни второго разговора.
Прошёл дальше, вторая комната — проходная, пустая, только сор да рухлядь. Потом еще одна и еше и вот впереди долгожданная дверь.
Я подобрался к косяку — не вплотную, а сбоку, в тень и снова достал осколок и повернул.
Отразилась комната: посредине стол, бутылки, хлеб. На нем мой саквояж и вещи.
Мужиков четверо.
Двое дальних — за столом, спиной к стене, лицом к двери. Один здоровенный, в оспинах — тот, что держал меня в лавке. Второй помельче. Возле них, на лавке под окном, — нож и старый револьвер. От рук не близко, но дай время — дотянутся.
Самый ближний ко мне, сидящий вполоборота сбоку от двери, резал хлеб.
Хвата определил сразу он развалился во главе стола спиной к простенку. Волосаты с черной бородой с перебитым ухом. Вот как раз перед ним и лежали деньги и саквояж. А в углу, брошенная, — моя трость. Деревяшка. Никто на нее и не глянул.
Я убрал зеркальце, и перехватил револьвер.
Забренчали монеты. Считали, делили.
— … так, — гудел ленивый бас. Хват. — Половина нам, а половина — греку.
— Половину греку⁈ — вскинулся кто-то. — Жирно!
— За то, что навёл, — отрезал Хват. — Кабы не он — сидели б мы без этого барыша. Уговор такой был: он наводит, мы берём, барыш пополам. Уговор есть уговор.
А потом другой голос — сиплый, с ленцой:
— С деньгою то ладно. А с мальцом как? Уговор был — мальца в расход. Грек про то спросит.
— Да и хер с ним, — лениво бросил Хват. — Скажем — не срослось. Убёг, дескать, скользкий оказался. Спирос сам писал: скользкий ухо востро держите. Вот и вышло — держали, да не удержали. Товар взяли? Взяли. Ему отслюним? Отслюним. Получит — и заткнётся.
— Не заткнётся, — упрямо возразил сиплый. — Ты Спироса не знаешь, Хват. А я знаю. Я с Козырём хаживал, а он с греком иногда дела вел. Спирос — он такой не любит, когда не до конца. Осерчает — и до Москвы дотянется, была б охота.
— В Питере пущай серчает, — хохотнул Хват. — Тут ему не Питер, понял Кувырла!
— А ты не хохочи. Я грека знаю. Не простит он.
Я стоял в тени, у косяка, и внутри у меня всё сложилось. Да и Кувырла царапнуло в голове, и я вспомнил рассказ Рябого, что бы у Козыря такой, а потом как сломалось в Москву убег. И прибежал сюда, на Хитровку и под Хвата.
«Тесен мир. Ох, тесен».
Пора, нельзя больше ждать. Пять патронов их четверо. Впритык.
Опасны дальние — у них под боком железо. Дай им миг — конец.






