ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Меня зовут Арсений Тропарев, я сирота из приюта, и я только что ступил в особняк Мещерских под руку со своей опекуншей. Мороз на улице, тропики в зимнем саду, а в зале — сотни глаз, которые ощупывают меня, как товар. Княгиня окинула взглядом и отпустила: «Ступайте к молодежи». Иди, мальчик, развлекай их. Развлекать приходится картами. Кадет Граве решил, что приютский выйдет без штанов, а вышло — у меня двести рублей на столе и право загадать желание победителя. Только колода у седого банкомета не простая, и пажи уже точат зубы, и Лиза Голицына смотрит на меня, как на говорящую зверушку в клетке. Воротник душит. Но игра началась.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Анна Францевна чуть крепче перехватила меня под локоть. Знак, что мы подходим.

Я выпрямил спину и пошел ровно. Не торопясь, не задерживаясь.

Швейцар первым делом окинул взглядом Анну Францевну и глубоко ей поклонился, не сдвигая правой ноги с места.

Потом перевел глаза на меня.

И задержался.

Я встретил его взгляд, просто смотрел в ответ. Спокойно.

И в глазах у него что-то мелькнуло.

Он чуть склонил голову. И, почти не размыкая губ, едва слышно, словно бы и не он, сказал:

— С прибытием, барин.

И отступил, освобождая дорогу.

Я едва заметно кивнул в ответ.

«Опознал? — мелькнуло. — Кого? Меня Сеньку? Нет, тут что-то другое».

Лакей у дверей распахнул тяжелую дубовую створку.

Анна Францевна повела меня внутрь.

И уже у самого порога боковым зрением я уловил, как она глянула на меня. Один короткий взгляд.

Дверь за спиной закрылась с тяжелым, смягченным войлочной обивкой стуком.

Тепло после уличного мороза навалилось плотной стеной.

Не воздух — а что-то тягучее и душное. Пудра, табак, воск, тяжелые парижские духи разом от десятка дам в холле. И поверх всего что-то цветочное, сладкое, плывущее из глубины дома. Зимний сад.

Я медленно вдохнул и поморщился.

Лакеи скользили бесшумно, принимали у входящих шубы, муфты, трости. Откуда-то из-за спины возник Степан — он приехал отдельной коляской и уже ждал внутри. Подхватил мое пальто.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. И тросточку дозвольте.

Трость уплыла из руки.

Без полутора кило в ладони стало неуютно. Не страшно. Просто… легче. Слишком легко.

— Идемте, Арсений.

Анна Францевна снова перехватила меня под локоть и развернула в сторону лестницы.

Мраморная лестница уходила вверх широкими ступенями. Тяжелый красный ковер был прижат сияющими медными прутьями, натертыми до зеркального блеска. Вдоль стен висели портреты в тяжелых золотых рамах. Мужчины в полный рост, в мундирах разных эпох — от петровских кафтанов до александровских. Между портретами — огромные зеркала, от пола до потолка.

Я ступил на ковер. Каблуки утонули — звук пропал.

Мы пошли вверх.

Впереди по лестнице поднималась пара — пожилой генерал в синем мундире с золотым шитьем под руку с дамой в темном бархате. Платье у дамы сухо шуршало при каждом шаге. Плечи у нее были оголенные — белые, как у мраморной статуи. Сзади поднимались еще двое — гимназисты в синих мундирах с серебряными пуговицами, они шептались по-французски, посматривая через перила вниз.

Воротник давил на кадык — с каждым шагом как будто чуть сильнее. Лайковые перчатки стискивали пальцы.

Я заскользил взглядом по архитектуре.

Лестница, широкая в нижнем пролете, к верхнему сужалась. Слева — у портрета длиннобородого боярина — зияла глубокая темная ниша.

Анна Францевна шла рядом, ровно, не глядя на меня.