В те времена, когда Эпоха Заката уже началась, этим городом, пусть почти номинально, но все еще правили выборные власти, и они старательно следили за тем, чтобы ни один жирный кусок не прошел мимо их рта. В то время все они с лихорадочной поспешностью пытались заработать как можно больше денег и завести как можно больше полезных связей. А когда этот огромный прибрежный город решил поиграть в самостоятельность и провозгласил независимость от агонизирующей страны, сюда хлынуло столько грязи и денег, что этот пузырь за считанные десятилетия надулся до предела и был готов лопнуть и забрызгать все вокруг, но несколько вовремя сделанных точных проколов помогли стравить напряжение. Всего с десяток неожиданных смертей среди титулованных чинуш, главарей банд и прочих. Это позволило на какое-то время избежать войны группировок, массовой резни на улицах из-за религиозной нетерпимости или национального признака — в общем, всего того, чем мы так умело прикрываем желание устранить лишние рты и конкурентов. Затем, спустя еще пару десятилетий или чуть больше, все снова накалилось, на место уничтоженных кровавых отморозков пришли новые, но… было уже слишком поздно. Они опоздали.
Некому стало бунты устраивать. Некого стало резать.
К этому моменту неподалеку уже частично было построено глобальное убежище Формоз, сходу начавшее принимать сотни и тысячи желающих найти в нем укрытие от невзгод ставшего слишком уж неприветливым мира. Этот город, где уровень воды последние сто лет неуклонно поднимался, завоевывая этаж за этажом, быстро пустел, а в воздухе назойливыми крупными мухами жужжал воздушный транспорт «Атолла», прямо с крыш забирая очередную партию будущих низших, что не глядя подписали кабальный контракт, лишающий их самых базовых человеческих прав. И наконец в вымершем городе остались лишь мертвецы и те, кто предпочитал умереть свободным — хотя несчастные ушлепки, всю жизнь прожившие в кабале долгов и под гнетом властей и банд, понятия не имели, что такое настоящая свобода. Но, может, они и сумели ощутить ее вкус на короткое время… а потом все же сдохли.
А незадолго до всего этого, когда пустеющий город еще как-то жил, я навсегда закрыл двери своего бара, пинком ускорив мешкающего бойца и бросив последний взгляд на барную стойку, где оставил недопитую бутылку бурбона, фотографию жирного улыбающегося урода в слишком тесном для него деловом костюме и гильзу от крупнокалиберного винтовочного патрона. Это его пуля пробила тому уроду башку насквозь, следом прошибив тощее тело и сердце его суки-жены и наконец убив их любимого великовозрастного сынулю, выглядящего на тридцатник, но разменявшего уже седьмой десяток.






