Нам сказали, что вы здесь мерзнете и скучаете. Это неправильно. Так не должно быть в советской стране. Давайте же веселиться! Музыка!
Он дал знак аккордеонистам. Те растянули меха. Вперед выскочили плясуньи и закрутились на асфальте. К ним подлетели танцоры. Скоро уже вся площадь плясала и пела. Скука и холод отступили. Как и мысли о «хунте»…
* * *
— Мы ведем свой репортаж со Старой площади, где сегодня утром, как уже сообщалось, появилась баррикада, сооруженная людьми, недовольными решением ГКЧП о роспуске КПСС. Протестующих набралось пара сотен. Они простояли здесь весь световой день. Замерзли и оголодали. И тогда им по распоряжению ГКЧП привезли горячую пищу и согревающие напитки.
Журналиста с микрофоном на экране сменили кадры раздачи еды. Голос продолжил за кадром:
— Ведь это наши советские люди. Пусть они не согласны с решением Президиума Верховного Совета, это, однако, не означает, что их нужно бросить на произвол судьбы. Чтобы протестующие не скучали, на площадь приехали артисты Академического ансамбля песни и пляски имени Александрова.
На экране вновь возник журналист с микрофоном.
— За моей спиной вы видите танцующих людей. Как видите, никто не собирается прогонять их со Старой площади, как это сообщили западные информационные агентства. Здесь нет военных и милиции. Люди веселятся…
В этот миг к журналисту подлетела женщина. Чмокнув его в щеку, она засмеялась и скользнула в сторону.
— Вот так… — журналист растерянно потер щеку. — Тут говорят: «Путч! Путч!» Но вы сами все видите. Если это и путч, то он какой-то неправильный…
Сюжет кончился, Владимир Иванович посмотрел на меня.
— Не постановка, — ответил я на его вопросительный взгляд. — Дама сама выскочила. Они же там все выпившие. В Останкино хотели вырезать этот эпизод, но я настоял.
— Правильно! — сказал Концевой. — Получилось искренне. Неправильный путч, — он усмехнулся. — Вот и название для истории. Ты это хорошо придумал с выпивкой и едой, Сергей! И с ансамблем. Где, кстати, одноразовую посуду брали?
— В «Аэрофлоте».
— Поблагодари всех, кто помогал! — сказал Долгих. — От моего имени. Ансамбль — особенно. Что там сейчас?
— Разошлись, — сказал Концевой. — Чего зря стоять? Им подсказали, люди восприняли. Сейчас солдаты затаскивают мебель обратно, мои люди закрывают и опечатывают кабинеты. Ельцин — во внутренней тюрьме. Как с ним быть? Сажать нельзя — визгу не оберемся, выпустить — боязно. Опять что-нибудь завернет. Не человек, а ядерная бомба. Огромной разрушительной силы.
— Отправьте его послом, — подсказал я. — В Буркина Фасо.
— Почему именно в Буркина? — удивился Владимир Иванович.
— Далеко от СССР. Взрывная волна не добежит.
Концевой засмеялся и погрозил мне пальцем.
— А если серьезно, пусть там спивается потихоньку.






