Исток слил воедино несколько тушек, причём выбрал тех пилотов, кого я знал. Тут был и Рене — совсем маленький, но я его узнал. И Сашка — ещё один, тоже довольно взрослый (учитывая, как давно он не погибал, у него наверняка подросли несколько готовых к возрождению клонов). И Паоло, и Джей, и Хаюн… Это было омерзительное месиво из голых тел, слепленных наобум, порой будто нарочито нелепо и противно. Тёмно-зелёный ореол колыхался вокруг истока, будто болотные испарения.
А ещё исток цепко держал двух пилотов, Анну и Хелен, зажимая им рты и приподняв в воздух. Глаза у обеих девчонок были безумными, они дёргались, пытаясь вырваться.
— Мы всё рассчитали правильно, — произнесла голова Хаюн.
— Мы настоящее добро, а добро всегда побеждает, — подтвердил Сашка.
— Мы существуем и крепнем, а вы уходите в небытие, — заявил Паоло.
Исток встряхнул девчонок и захихикал всеми головами.
— Нас тебе не убить, — прошептал Джей таинственно.
— А ты сам себя прикончишь, — сообщил Рене. — Иначе мы убьём твоих подружек. Но если покончишь с собой — отпустим.
— Мы думаем, вначале тебе надо убить маленького клона, — сказал Паоло. — Но не обязательно! Мы и сами это с удовольствием сделаем.
Боря сжал мою ладонь.
— Свят, мне страшно.
— Мне тоже, — признался я.
У меня в руке было оружие. Но толку от него…
Исток убрал руку со рта Хелен. Та замотала головой и отчаянно закричала:
— Oh, pray, young sir! Assist me! Deliver me! It is too dreadful! Kind boy![1]
Да, с головой у Хелен легче не стало.
Беспомощно оглядевшись, я вдруг увидел, что в одном из выходов на взлётку стоит Эрих. Штаны на нём были порваны, тощее тело в крови, но он явно остался в своей прежней тушке. Надо же, как он умеет выживать!
Эрих сжимал в руках два пистолета, видимо, обзавёлся по пути. Но он таращился на исток и не делал попытки выстрелить. Я его не осуждал, тут и дураку понятно, что в такое палить бесполезно.
Я едва заметно качнул головой — «не лезь». И посмотрел в дуло своего автомата. Исток тем временем снова заткнул рот Хелен и ждал. Но она отчаянно гримасничала, ухитрясь взглядом, мимикой и слезами передать свою мольбу о помощи.
Умолять она умела прекрасно. Наверное, это искусство в начале двадцатого века было развито куда лучше, чем сейчас. Я вот так не умею.
Или умею?
Я закрыл глаза.
И позвал в темноте — как звал раньше альтера.
«Эля!»
Тишина. Когда Боря дулся на меня или размышлял о чём-то своём, он тоже отвечал не сразу.
«Иоэль!»
Никакой реакции. Ну да, понимаю.
«Я знаю, что ты больше не Иоэль. И ты теперь уже знаешь. Ты не серафим, ты его малая часть, как Боря — малая часть меня. Ты не выбирала такого пути — стать осколком великой силы. Но я верю, что ты ей была. Ты обещала помочь, если я позову — с верой и любовью. Ну вот, я зову. Если можешь прийти — приди».
Я открыл глаза и сказал вслух:
— А если нет — так нет.






