Убили ведь меня за три шкалика, мерзавцы. За водку убили.
На улице было холодно, но сейчас утро, и днем — Кили это точно знал — должно немного распогодиться, так что до вечера он нормально дотянет. Вопрос — что ночью делать? Куда податься? Вечером захолодает. А замерз он уже сейчас. Как же хочется согреться, ведь пальто на этом чертовом животе не застегнешь теперь, поэтому под пальто задувает северный ветер, и вытягивает из тощего тела остатки тепла.
С животом вообще получилось странно и скверно. Кили считал, что он сам виноват, и считал небезосновательно. Да, сам виноват, а еще Генка, сученыш, виноват, потому что именно Генка поволок его тогда подбухнуть в какую-ту свою компанию, а он, Кили, дурак, нет бы отказался — взял и пошел. Богатая оказалась компания, напились они там до беспамятства, и если бы только напились! Кто-то предложил подколоться, ну и… и Кили решил попробовать. Никогда за свои без малого пятьдесят лет не пробовал, а тут пробрало. Жизнь кончается, а он и не знает до сих пор, как это.
Это оказалось никак, он ничего не запомнил. А вот живот заболел уже буквально на следующий день. И мало что заболел, так еще и расти начал, как на дрожжах. И кожа скоро стала меняться. Раньше была нормальная, а превратилась в какую-то желтушную, как старая бумага. Даже белки глаз пожелтели слегка — Кили всегда пугался, когда ловил своё отражение в старом зеркале, висящем в простенке в коридоре. Иссохшее желтое лицо, запавшие глаза, превратившиеся в нитку губы — и огромный, непомерный живот, по сравнению с которым тощие ноги выглядят нелепо и комично.
Живот болел. С каждым днем всё сильнее. А еще Кили последний месяц постоянно тошнило. Даже если не ел ничего, всё равно тошнило — тягучей, омерзительной желчью. Какое там воровство еды!.. Уже две недели Кили перебивался с воды на сухарики, которые в свое время припас, никакая другая еда у него просто не шла, выворачивало наизнанку.
Отравили, наверное, думал вечерами Кили, сидя в своей коморке после очередного приступа рвоты. Что-то там было, в этом уколе, и я отравился. Это яд на меня так действует. Это от яда у меня так раздуло живот. Наверное, этот яд как-то подействовал на кишки, и они стали разрастаться.
Про смерть, однако, он не думал — по крайней мере, старался не думать. Он думал о другом: как бы продать кому-то запасной жилет и почти целые перчатки, и добраться до врача втихую от Ашура и его семейства. Врач в районе был ничего, нормальный. Драл, правда, втридорога, но зато помог получить по квоте очки. Те самые, которые Кили нацепил сейчас на нос. Хорошие очки, слабоватые, правда, но в них он хоть что-то видел, а вот без очков была полная беда. По сути, Кили, равно как и его основной отец, и мама, был полуслепым. Один глаз — минус семь с половиной, другой — минус восемь.






