ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Любовь — это искусство? Если да, она требует знания и усилия. А может, это просто удача — повезло, и накрыло? Большинство уверено во втором. Мы хотим быть любимыми, а не любить. Мужчины становятся сильными и богатыми, женщины — привлекательными, все вместе — приятными собеседниками. Мы ищем подходящий «объект» — как товар на витрине, с красивой упаковкой свойств. Двое влюбляются, когда чувствуют, что нашли лучший вариант на рынке, с учетом собственных достоинств и возможностей. И это называется любовью? А еще мы путаем любовь с влюбленностью. Внезапное единение двух чужих людей — волнующее чудо, особенно если начинается с физического влечения. Но оно недолговечно. Люди узнают друг друга лучше — и чуда больше нет, есть антагонизм, разочарование, пресыщенность. «Помешательство» друг на друге — вовсе не доказательство силы любви. Оно лишь показывает, как одиноко нам было раньше. Никакая другая деятельность не терпит такого неизменного краха, как любовь. И что мы делаем? Ничего. Успех, престиж, деньги, власть — вот на что уходит наша энергия. Любовь считается роскошью, которая бесполезна в современном смысле. Может, именно поэтому мы так редко изучаем это искусство — и так часто проваливаем экзамен?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Любовь, так переживаемая, это постоянный риск, это состояние не отдыха, а движения, роста, работы сообща; наличие гармонии или конфликта, радости или печали является вторичным по отношению к основному факту, что два человека чувствуют полноту своего существования, в единстве друг с другом каждый из них обретает себя, а не теряет. Есть только одно доказательство наличия любви: глубина отношений, жизненность и сила каждого из любящих: это плод, по которому узнается любовь.

Как автоматы не могут любить друг друга, так не могут они любить и бога. Разложение любви к богу достигло тех же размеров, что и разложение любви к человеку. Этот факт разительно противоречит идее, что мы в данное время являемся свидетелями религиозного ренессанса. Ничего не может быть дальше от истины. Мы свидетели (даже несмотря на некоторые исключения) возврата к идолопоклонскому пониманию бога и превращения любви к богу в нечто, соответствующее структуре отчужденного характера. Возврат к идолопоклонскому понятию бога вполне очевиден. Люди тревожны, у них нет ни принципов, ни веры, они не видят для себя другой цели кроме движения вперед; поэтому они продолжают оставаться детьми, надеяться, что мать или отец придут к ним на помощь, когда эта помощь потребуется.

Конечно, в религиозных культурах, таких как средневековая, обычный человек тоже смотрел на бога как на дающих помощь отца и мать. Но в то же время он принимал бога всерьез в том смысле, что высшей его целью была жизнь в согласии с божьими заповедями; «спасение» составляло то высшее, чему были подчинены все другие действия. Ныне никаких таких усилий не обнаруживается. Повседневная жизнь четко отделена от всех религиозных ценностей. Она посвящена борьбе за материальные блага и за успех на личном рынке. Принципы, на которых основаны наши светские усилия, это принципы безразличия и эгоизма (последний часто величается «индивидуальной инициативой»). Человека истинно религиозных культур можно сравнить с ребенком лет восьми, который нуждается в отце-помошнике, но который старается применять его учения и принципы к своей жизни. Современный человек скорее похож на трехлетнего ребенка, который зовет на помощь отца, когда нуждается в нем, и которому вполне достаточно самого себя, когда он занят игрой.

С этой точки зрения, в детской зависимости от антропоморфного образа бога без изменения жизни, согласно божьим принципам, мы ближе к примитивному племени идолопоклонников, чем к религиозной культуре Средневековья. С другой точки зрения, наша религиозная ситуация обнаруживает черты, которые новы и характерны только для современного западного капиталистического общества. Я могу сослаться на утверждения, сделанные в предыдущей части этой книги.