Я в это время корчился в агонии и орал так, что бабушке и мирс Амелии пришлось установить на стены звукоизоляцию. Я провел в аду долбаный год, когда на обугленные кости по крошечному кусочку в день нарастало мясо, когда измученное тело затягивала тонкая кожа, которая лопалась даже от малейшего вздоха… Я чувствовал все. Дни, недели, месяцы мучительного беспамятства, когда я не мог двигаться и говорить, когда еще не восстановились глаза и я ничего не видел. Все это время вы жили в свое удовольствие…
Это неправда. Никакого удовольствия не было, но я понимаю, что бесполезно говорить об этом фениксу. У него своя правда и своя боль, которая, возможно, и сделала его сумасшедшим.
— Я не просил… — зло повторяет Дар, но опускает глаза.
Я чувствую, ему непросто дается этот разговор. Он слишком остро ощущает свою вину перед братом.
— Ты знал, что я не позволю тебе умереть. Ты это знал, и у тебя была только твоя цель. И тебе было наплевать на то, как много людей пострадает на пути ее достижения.
— Кит… что ты собираешься делать? — тихо спрашиваю я. — Зачем все это?
— Не знаю… — неожиданно говорит он. — Когда по вашей вине не стало бабушки, ни тебя, ни его не было на ее похоронах. Это был мой первый выход в люди. Я был слаб, я мог передвигаться только в инвалидном кресле, которое катили совсем чужие люди. Когда пришел в себя ты, Дар, у твоей кровати был я. Я был там каждый день, каждую ночь… А ты?
— Я думал, ты погиб! — кричит Дар. — Мне никто не сказал, что ты возродился! Никто!
— Если бы ты не сбежал трусливо зализывать свои душевные раны, если бы подумал даже не обо мне, а о бабушке… Ты бы понял, что они скрывают! — выплевывает феникс. — Но ты для этого слишком эгоистичен.
Дар замирает, и я осторожно, пока не видит Кит-Энджел, пытаюсь придвинуть свою ногу к его, просто чтобы хотя бы так поддержать.
— Молчишь? Ты был мне нужен в том бреду. И когда я начал потихоньку приходить в себя, тоже. Заметь, мне даже экзоскелет был недоступен. Я был слаб, беспомощен и хотел поговорить. Правда, Дар. Если бы вы с Каро пришли и оплакали бабушку вместе со мной…
Кит замолкает, а я чувствую, как по щекам текут слезы. Смотрю на Дара. Он белее мела, он словно пропускает через себя все эмоции брата, и сейчас ему в разы тяжелее, чем мне.
— Мне жаль, Кит… — выдавливает он.
— Теперь ты понимаешь, что я тогда испытал? Неприятно, да? А потом пошло долгое восстановление, и я понял, что не хочу, чтобы кто-то обо мне знал. А вот вы двое…
Он говорит про нас, но переводит взгляд на меня.
— Вы должны были понять, как это больно, когда в момент беспомощности от тебя отворачиваются все. Вот ты, Каро, больше всего боялась стать зависимой. Не так ли? Ты так тряслась над своей независимостью. Даже смешно.






