ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ульяна всегда хотела жить в окружении любящих родственников. Никто не сказал ей, что мечты сбываются со слишком большой точностью. Теперь её родня из глухой уральской деревни рвётся покорять столицу. Почти как заказывала. Добрая бабушка-колдунья стряпает пирожки с мухоморами. В погребе, подвинув запасы картофеля, селится двоюродный брат — вампир-аллергик. Ещё один родственник, робкий оборотень с травмой при рождении, хоронится по дому. На участке расположился козёл Фёдор Степанович, чей конёк — выдержка и шахматы. А кузина-русалка обещает помочь в амурных делах, ведь она про любовь знает всё. Почти всё. И, кстати, сама Ульяна — не маг с дефектным даром, а самая настоящая ведьма. Она не готова такое принять. У неё же образование. Диплом. Она уверена: миром правит классическая магия, а остальное — бредни. Но что делать, когда реальность ломает все теории?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— И не надо мне тут в уши лить! Уволить хотите? Увольняйте! Да я сама напишу заявление!

— Чтоб всё так просто…

— А если его нос беспокоит, то пусть вызывает полицию, пишет заявление… разбирательство учиним. Камеры посмотрим.

— Ульяна, ну вот что ты… сразу вот… камеры… камеры ж могут и не рабочими оказаться.

— Их же неделю всего, как поставили.

— Вот! И отладить не успели. Оно, конечно, нехорошо и претензию выдвинем… — и пухлыми ручками развёл, понимая, что претензия эта будет к дочерней компании Мелецких.

— Ах так… ну что ж… пусть тогда сочиняет историю, как коварная девица налетела на него в тёмном закоулке и вдарила прямо в нос, — Ульяна упёрла руки в бока. — Он даже моральную компенсацию истребовать может. За оскорбление родовой чести и чего там ещё… только через суд.

Другое дело, что Данька с его болезненным самолюбием в жизни до суда не снизойдёт. Нет, до экономического, вполне себе, а вот прилюдно признать, что ему девица нос сломала?

Да никогда!

Отпускало.

Даже представилось, как Мелецкий со скорбным видом излагает обстоятельства дела… и на душе разом стало легче.

— Оно-то… конечно… это ты верно говоришь, Тараканова… что можно вот так вот… полиция там, суд… но оно кому надо-то? Никому не надо, — Егор Макарович явно знал своё начальство не хуже Ульяны. — Однако дело такое вот… у нас тут инвентаризация грядёт… и как знать, к чему там… ты у нас лицо материально ответственное… а инвентаризация, поверь моему опыту, это всегда недостача… и кому гасить?

Зря она успокаиваться начала.

Определённо.

А даже не в словах дело, а в такой вот… уверенности спокойной, с которой они произносятся, в понимании, что не она первая и не она последняя, и что дурочек таких Егор Макарович повидал великое множество. И управляться с ними научился.

— Так что иди, Тараканова, и подумай над своим поведением, — заключил он спокойно. — Иди, иди… не держу. Можешь считать, что отпускаю.

Вот…

Сволочь.

Сила рванулась, но Ульяна удержала её, как и нецензурные слова, готовые уже слететь с языка. Надо дышать. Вдох и выдох. И дверь закрыть. И… дверь выходит в узкий коридорчик, который тянется вдоль стены. Мимо норы печального кадровика, предпочитавшего на люди не показываться, мимо бухгалтерии, комнаты для персонала, где вместился стол с микроволновкой, шкаф для посуды, холодильник и узенький топчан.

— Ну, чего? — Люська, которая обнаружилась в закутке, вскочила. — Уволил, да?

— Если бы.

В конце концов, Ульяна к увольнениям может даже и привыкла. Это первые несколько раз обидно, а потом как-то оно спокойнее воспринимается.

— Сказал, чтоб прощение выпрашивала.

— Как? — глаза Люськи, огромные и голубизны невероятной, распахнулись.

— Как, как… горизонтально. Или вертикально. Уж не знаю, как он там предпочитает… главное, чтоб интенсивно.