ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мара Делакруа, капризная красотка из Луизианы, неожиданно столкнулась с жестокой действительностью, когда по приезде в Париж ее бабушка проиграла целое состояние коварному мошеннику. Чтобы спасти с... Цыганский барон Дженнифер Блейк 1. Костер жарко разгорелся, выбрасывая вверх языки пламени, смолистые дрова сыпали оранжевыми искрами, клубы дыма поднимались к нависающим над поляной ветвям деревьев. Огонь освещал пестро раскрашенные цыганские повозки с облупившейся позолотой, отражался в браслетах и монистах цыганок, в золотых кольцах, вдетых в уши мужчин. Начищенные до блеска сапоги и медные форменные пуговицы мундиров тоже поблескивали в темноте, когда военные из свиты Родерика, принца Рутении, перемещались на наваленных горой на поляне пушистых коврах. Они негромко переговаривались, смеялись, поднимали кубки и пили. Сам принц сидел, склонив свою светловолосую голову к мандолине, его сильные, проворные пальцы летали по струнам, и инструмент пел безудержную и страстную песню, полную дикого веселья, от которой дрожал прохладный ночной воздух. Старый цыган с согнутой спиной аккомпанировал ему на скрипке. Родерик вскинул голову. С улыбкой на лице он прислушивался к звукам, которые то гармонично сливались, то расходились в контрапункте, наполняя неистовой радостью сердца музыкантов. Его ярко-синие глаза оживленно блестели. В отблесках костра выступали высокие скулы, прямой нос и волевой, упрямый подбородок, а впадинки на щеках оставались в глубокой тени. Светлые волосы принца казались расплавленным золотом, раскрытая на груди белая рубашка и лосины бледным пятном светились в темноте. В кругу друзей он выглядел спокойным и беспечным, но в нем ощущалась скрытая настороженность, напряжение, готовность в любую минуту броситься в бой. Мужественный, широкоплечий, он казался героем древних легенд, уверенным в своих силах, не знающим себе равных, непобедимым. Мари Анжелина Рашель

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Боль — кипящая, нарастающая, рвущая тело на части. Теплая рука, сжимающая ее руку, поддерживающая, защищающая… Холод. Господи, какой холод.

Были у Мары и проблески сознания, воспоминания, поражавшие ее своей остротой и яркостью. Вот Родерик поднимает ее на руки. Ее кровь пятнает его белоснежный мундир. Вот он с бесконечной бережностью укладывает ее на кровать и наотрез отказывается уйти, пока с нее срезают лиф платья и снимают всю остальную одежду. Лицо бабушки искажено от горя и слез, она шепчет молитвы. Анжелина склоняется над постелью. Суетливый врач в черном сюртуке, с козлиной бородкой, с острым ланцетом в руке.

Время исчезло. День и ночь слились воедино, превратились в одно сплошное серое пятно. В камине постоянно поддерживали жаркий огонь, но все равно ей было холодно. Она знала, что рана воспалилась, но не находила в себе сил встревожиться.

Наступила ночь, а может быть, и день, с уверенностью она не могла бы сказать, когда пришел врач, пощупал ее лоб, что-то бормоча, заглянул в глаза. Он заставил ее вытянуть руку над тазиком, взял ланцет, большим пальцем другой руки нащупал вену под тонкой кожей на сгибе локтя и приготовился сделать надрез.

Внезапно рядом появился Родерик. Он схватил врача за руку и стиснул ее так, что у бедняги подогнулись колени. Голос принца звучал глухо и хрипло, чувствовалось, что его терпение на пределе:

— Самонадеянный шарлатан! Я же говорил: она не выдержит кровопускания. Посмей только пролить хоть каплю ее крови, и я выжму из тебя всю твою кровь, как крестьянин выжимает вино из бурдюка.

— У нее слишком высокий жар. Если не отворить кровь, я за последствия не отвечаю.

— А если отворить кровь, ты гарантируешь выздоровление?

— Все в руках божьих.

— А я-то думал, ты взял его роль на себя.

Доктор рывком высвободил руку и начал складывать инструменты в саквояж.

— Так пусть это останется на вашей совести!

Взгляд Родерика потемнел.

— Так оно всегда было, — тихо ответил он. — Так будет и дальше.

Ее укрыли целой горой одеял, она чувствовала запах раскаленного камня, завернутого во фланель. Ей бережно смачивали водой пересохшие губы. Она задремывала и порой с удивлением слышала свой собственный голос, спорящий с теми, кто поднимал ее и поворачивал, менял холодный компресс у нее на лбу.

Потом наступила ночь. Она бредила, ее тело горело огнем, и вместе с ней горел весь мир. Ей казалось, что она взмывает вверх, подобно птице, подхваченной теплым потоком восходящего воздуха, и в то же время чья-то сильная рука удерживала ее на земле.

Ее ресницы отяжелели, она поднимала их медленно, с трудом. Родерик сидел у постели и сжимал ее руку своей сильной рукой. Его влажные от жарко натопленного камина волосы были взлохмачены, он рассеянно проводил по ним пальцами.