Ей выдали хозяйственную сумку с аккуратными наклейками, в которой хранились материны вещи, и саквояж на «молнии», который она брала с собой в Монтгомери. Элен открыла его, когда вернулась к Касси. Там лежали свежевыстиранный носовой платок, чистое белье, расческа и записная книжечка, в которой ничего не было написано. Белье было обернуто весьма тщательно вокруг чего-то твердого и квадратного. Там оказалась старая коробка с духами «Радость», которыми мать ароматизировала свою одежду, потому что в Алабаме, даже в галантерейном магазине «Ноушнс», никто не слыхивал о мешочках с лавандой.
Мать умерла в воскресенье утром, хоронили ее в среду, и Элен с Касси были единственными участниками похорон. Касси купила два больших венка, сделанных из лиловатых иммортелей, один в виде сердца, другой круглый. Элен знала, что у матери они бы вызвали отвращение. Всю дорогу назад с оранджбергского кладбища Касси была в великом смятении.
– Лучше бы это были фиалки, – снова и снова повторяла она. – Я знаю, ей бы понравилось. Пришлось взять эти ради цвета, вот и все. Они долго не вянут – вот что хорошо. Но лучше бы были фиалки. Так жаль, что их не было.
Вечером она пыталась покормить Элен, а Элен пыталась что-нибудь съесть, потому что понимала, что Касси заботится о ней, и не хотела ее огорчать. Ей удалось проглотить немного жареной курицы, но каждый кусок застревал у нее в горле. Наконец Касси молча убрала тарелки. Когда она снова вошла в комнату, лицо ее горело, а в руке был длинный конверт. Она положила его на стол и села напротив Элен. В ней чувствовались смущение и тревога.
– Мы должны все обговорить, милая, – сказала она наконец. – Должны. Ты не плакала. Вообще почти ни словечка не сказала. Нам надо обговорить все как есть.
Она заколебалась, и когда Элен ничего не ответила, то взорвалась словами:
– Милая, ты не можешь оставаться в Оранджберге, теперь уж никак. Тебе надо уехать куда-нибудь по-настоящему далеко. Ведь у твоей матери есть сестра в Англии. Помню, она мне про нее рассказывала, и про дом, где они росли, и все такое. Сдается мне, тебе надо ехать к ней. Она тебе родная кровь. Сдается мне… когда она узнает о том, что стряслось с твоей матерью, она возьмет тебя к себе с радостью. А вот что до твоего отца… – Она засомневалась. – О нем я тоже думала. Но Вайолет никогда от него ничего не хотела. Сказала мне как-то, что не знает, жив он или мертв, и ей это все равно. А что я точно знаю, так это то, что он и пальцем не пошевелил, чтобы разыскать вас или помочь вам, и Вайолет не обратилась бы к нему, как бы ей ни было тяжко. А вот сестра… Думаю, что Вайолет хотела бы именно этого. Она столько говорила об Англии.






